— В больших группах становится хуже, и тогда я не говорю. Я знаю, это выглядит как холодность, и... — он проглатывает то, что собирался сказать. — В общем, я хотел, чтобы ты знала, чтобы ты не думала, что это из-за тебя, — он проводит ладонью по бархатному покрывалу в ногах кровати, наблюдая, как его рука движется по ткани, так же, как я делаю, когда чувствую тревогу. — Я особо не общался с тех пор, как умер мой отец, и даже до этого я был... не особенно умелым в этом, — он кривится, прежде чем снова смотрит на меня. Его глаза омрачены, и внезапно я понимаю, что он ждет от меня осуждения.

У меня сжимается грудь.

— Как долго нам нужно оставаться?

Его брови сдвигаются.

— Не знаю. Достаточно долго, наши отношения выглядели убедительными.

— Хорошо, значит, двадцать минут?

— Конечно, — он настороженно смотрит на меня. — Что? Тебе не нужно ничего менять ради меня...

— Я хочу сыграть в игру, — говорю я ему. Он закрывает рот. — В ту, в которую я играла с братьями на больших семейных мероприятиях.

Он наклоняет голову, выглядя заинтригованным.

— Игру?

— Она называется «три лучшие вещи». Ты воруешь три лучшие вещи, которые можешь найти на вечеринке, а затем встречаешься, чтобы поделиться добычей. У кого лучшие трофеи, тот забирает все, — я ухмыляюсь ему. — Я была очень хороша в этом. Маленькие руки. Я однажды украла бумажник дяди Энцо из его штанов. Наличные внутри тоже достались мне. Папа был так горд, — я протягиваю ему руку для осмотра.

Он моргает, глядя на нее, затем запрокидывает голову и смеется. Звук разливает тепло по мне, проникая в каждый уголок тела.

— Что смешного? — спрашиваю я, хотя улыбаюсь.

Он смотрит на меня, его рот расплывается в ухмылке.

— Я просто... это такая твоя игра.

— Я Хантер.

— Я знаю, — говорит он, и впервые с ним это не кажется чем-то плохим. Его глаза теплые, рот улыбается, и внезапно пространство между нами кажется таким маленьким. Всего два фута кровати, и он мог бы быть на мне, вдавливая меня в матрас, как я представляла, он хотел сделать в библиотеке, его рот на моей шее, как тогда...

— Какие правила?

Его слова гасят жар в моем животе.

— Правила?

Его губы сжимаются.

— Должны быть правила.

— Это такая твоя фраза.

— Как определить победителя без правил?

Я прижимаю пальцы к губам, чтобы перестать улыбаться ему. Это нелепо, что он заставляет меня чувствовать себя так. Он даже не нравится мне.

— Скажи мне кое-что, золотой мальчик. Ты оставляешь лучший кусок еды на потом?

— Конечно, — он выглядит оскорбленным, глаза сужаются. — А ты нет?

Я качаю головой.

— Конечно нет. Голод – лучшая приправа. Я съедаю его первым. Ты до сих пор не имеешь в гардеробе джинсы?

— Мне не особенно нужны джинсы, честно говоря. Я могу делать все в этих брюках. У этой пары есть немного эластичности...

Из меня вырывается смех, и я прикрываю рот, пока Эйден хмурится на меня.

— Ты гладишь свое нижнее белье? — спрашиваю я сквозь смех.

— Именно я – нет, но кто-то мог бы.

Я сгибаюсь пополам, закрывая лицо ладонями.

— Ты в порядке?

— Не могу поверить, что я замужем за тобой, — выдыхаю я сквозь смех. Когда я снова смотрю на Эйдена, он пытается сдержать улыбку.

— Не волнуйся, — говорит он. — Это состояние временное.

Я чувствую удар в живот.

Я моргаю в замешательстве, пока он небрежно направляется обратно в ванную, совершенно беззаботный. Должно быть, со мной что-то не так. Впервые я забыла, что этот брак закончится.



— Двадцать минут. Начинаем в девять.

Эйден смотрит на часы.

— Хорошо. Двадцать один двадцать, значит. Встречаемся на террасе, как ты сказала.

Мы за огромным кадочным фикусом в высоком атриуме дома Фэрфилд в эту субботу вечером. Мы довольно неловко общались и теперь, наконец, можем играть. Как только часы Эйдена издадут сигнал, мы сорвемся.

— Что бы ты делал, если бы я пришла в двадцать один двадцать пять?

Его глаза встречаются с моими. Я делаю маленький вздох, глядя на то, какой он красивый в смокинге. Я никогда не видела его таким раньше. Лацканы бархатные, а на нагрудном кармане золотом вышит герб дома Принцев. Это должно выглядеть безвкусно, как униформа. Но вместо этого он выглядит, как король.

С такой структурой тела и блестящими волосами ему бы пошла корона.

Весь бальный зал согласился, когда мы вошли раньше. Казалось, воздух был вытянут из комнаты. Не один человек смотрел на него жадно. Черт, даже я смотрела на него жадно, желая, чтобы мы не заключили нашу глупую сделку не прикасаться, и зная в то же время, что это очень хорошая идея.

Я вздрагиваю и сосредотачиваюсь на встрече с его глазами.

— Я бы выиграл, — четко говорит он.

— Тебе очень важно выигрывать? — конечно, ему важно выигрывать. Победа надо мной – это жизненная сила Эйдена, я подозреваю, как победа над ним – для меня почти религиозный опыт.

Из бального зала доносится смех, предположительно из-за речи, которую произносит хозяин, приветствуя всю элиту на их ежегодной летней вечеринке.

— Я люблю выигрывать, — его глаза сверкают.

Хорошо. Это подойдет. Отвлечение. Не дать ему сосредоточиться на том, как он ненавидит это.

И почему меня это так волнует?