Я тру грудь, пока она говорит, пытаясь унять боль.

— Не говоря уже о том, что если эти дети знали, что он их обслуживает, значит, их родители играли в азартные игры, — сухо говорю я, а затем морщусь, надеясь, что она не воспримет это как оскорбление.

Она слабо улыбается.

— Я никогда не думала об этом так, но конечно. Мой папа любил говорить это. «Мы забираем их деньги». Наверное, это был его способ смириться с тем, что он не принадлежит миру, который был его по праву рождения.

— Так и было, правда? Это и твой мир тоже, — ее семья была так же известна, как и моя, когда-то, когда мы управляли винокурней вместе.

Она пожимает плечами.

— Наверное. Дедушка и бабушка папы были последними Хантер, у которых были деньги. После этого родители папы потратили все на глупые инвестиции и схемы быстрого обогащения. Дети в школе никогда не давали мне забыть эту историю. Мы пресловуты этим, — она качает головой. — Это глупо. Я просто…когда твоя подруга говорила о поло, я почувствовала себя снова шестнадцатилетней.

У меня в животе неприятное чувство.

— Мне ж-жаль, Эмори. Я не з-знал, — я медленно вдыхаю. — Я не обращал внимания на социальную динамику в старшей школе.

Она странно смотрит на меня, и на одну мучительную секунду я думаю, что она спросит о заикании.

— Привилегия быть самым популярным парнем в школе.

— Я не был...

Она приподнимает бровь. Я вздыхаю.

— Ты права. Был. У окружающих не было выбора, полагаю. Семья Принц – такая, какая она есть.

— Популярный, умный, спортивный. Девчонки сходили с ума.

— Горячий. Что-то такое я тоже слышал.

Она стонет.

— В восемнадцать – да.

— Так почему ты так и не пригласила меня?

Она замирает.

— Я не думаю, что нам стоит...

— Скажи мне, Эмори, — мои слова хрупкие. Сегодня день неудобных истин, и я не думаю, что мне понравится то, что она скажет.

— Хорошо. Я вся распалилась. Шеннон, как там ее, собиралась пригласить тебя на третьем уроке, и я знала, что ты согласишься. Твои родители любили ее. Я помню, — ее последние слова окрашены горечью. — В общем, я ждала снаружи после твоего второго урока, когда услышала, как ты сказал что-то, из-за чего я поняла, что мне не стоит приглашать тебя.

У меня внутри все переворачивается.

— Что это было, Эмори? — мой голос резче, чем я намеревался.

— Мы были детьми, — говорит она. — Глупо, что я вообще помню, что случилось, не говоря уже о том, что меня это волнует.

— Скажи м-мне, — я делаю глубокий вдох и заставляю челюсть расслабиться. — Скажи мне, пожалуйста.

Она вздыхает.

— Вы говорили о выпускном. Твой друг Алекс хотел пригласить меня. Ты сказал ему... — она сглатывает. — Ты сказал ему не делать этого. Сказал, что я здесь, потому что я социальный альпинист и никогда не стану одной из вас. Сказал: не забывай, она никогда не будет одной из нас, — она произносит эти слова так, будто они впились ей в сердце, и в моей груди открывается трещина.

Она всегда кажется такой сильной, но она мягкая под всей этой броней. И я пустил свою стрелу прямо в центр ее.

— Поэтому сегодня, когда ты согласился, что мне не стоит играть, я просто... — она пожимает одним плечом и отпускает, глядя в огонь. — Я запаниковала. Все рухнуло, когда появилась Эми.

— Я волновался. Я не хотел оскорбить тебя, — говорю я, сжимая плед в руках, чтобы не потянуться к ней.

— Это не важно, — говорит она, качая головой. — Это было десять лет назад, Эйден. Глупо, что я вообще помню об этом.

— Мне жаль, — говорю я. — Мне жаль, Эмори. Алекс был мудаком. Он постоянно давил на своих девушек, чтобы они спали с ним. Я, наверное, предостерегал тебя.

— Конечно, — она пожимает плечами. — Как я и сказала, это не важно. Ты бы все равно отказал.

Я киваю, горло перехватывает.

— Я бы отказал, да, — в ее глазах вспыхивает боль, и я тяжело сглатываю. — Не по тем причинам, о которых ты думаешь. Просто... ты никогда не была вариантом, понимаешь? Не для меня. Не тем, как мой дед хотел, чтобы я общался. И мой отец тоже. Поговорить с тобой – и меня бы заперли на неделю, — я качаю головой.

Она сканирует мое лицо, брови недовольно сдвинуты.

— Правда?

— Правда, — я киваю. — Позволишь мне загладить вину?

Она смотрит на меня подозрительно. Я вижу, как ее стены поднимаются. Я не могу этого допустить. Мы чуть все не разрушили сегодня. Наше прошлое чуть все не разрушило.

— Дай посмотреть на твое плечо, — я жестом прошу ее повернуться, и она медленно поворачивается, устраиваясь между моих ног, ее плед сползает.

— Откуда ты узнал?

— Ты скривилась раньше, когда я толкнул тебя.

На ее гладкой коже уже распускается синяк. Я осторожно обвожу его края, вдыхая ее пропитанный дождем запах, а под ним – запах ее геля для душа.