В центре находится сухой фонтан с каменным пьедесталом в форме алтаря перед ним, который, как я предполагаю, когда-то поддерживал скульптуру. Клумбы с растениями расходятся от фонтана в том, что когда-то было аккуратными секциями. Теперь растения переплелись, некоторые задушены сорняками, а низкие стенки вокруг клумб обвалились. Деревья разрослись и увешаны цветущими лианами. Но прекраснее всего – каменные стены. Дверь позади меня покрыта плющом, но стены усеяны розами. Только середина июня, но мелкие чайные розы цветут оттенками персика и слоновой кости. Я едва вижу бледный камень за этим изобилием зелени.

Здесь красиво. Моей маме здесь бы понравилось.

Мама. Я достаю телефон из штанов и делаю фото для нее. Она на этой неделе на медитационном ретрите с Глорией, но, возможно, я смогу принести цветы на ужин, когда она вернется.

Я блуждаю по воздуху, пропитанному ароматом роз, вглядываясь в дорожки и отодвигая лианы с одной из скамеек. На маленькой металлической табличке есть надпись, но я не могу ее разобрать. Сад почти сюрреалистичен в послеобеденной дымке, медленный и ленивый, с маслянистым солнечным светом и звуками ранних летних насекомых. Я счищаю больше лиан с фонтана. Это статуя женщины, держащей книгу и указывающей на стену.

Я смотрю на ее лицо. Кажется, она чего-то ожидает, и я следую за линией ее руки. Она указывает на каменную стену, увитую плющом и шипами. Но за ней: я щурюсь, шагая вперед по усыпанному сорняками гравию – металлическая табличка.

Я отодвигаю розы от стены, благодарная за перчатки, которые одолжила мне Сиенна. Я очищаю все быстрее и быстрее, пока декоративная металлическая табличка не становится видимой. Она шириной в несколько футов и изображает то, что, по моему мнению, может быть человеком в короне, но металл так стерт, что трудно сказать. Я хмурюсь на нее, уперев руки в бока.

Провожу пальцами по переплетенным кольцам на металлической табличке. Одно находится заподлицо с поверхностью, но одно выступает. Это единственная трехмерная часть таблички. Я шатаю его, затем нажимаю.

Раздается скрежет металла, затем грохот старых шестерен. Я отскакиваю назад. Стена движется? Нет. Табличка сдвигается в сторону. Я делаю настороженный шаг назад, наполовину ожидая, что оттуда выскочит какая-нибудь ужасная тварь.

Поделом мне было бы за мою самодовольство по поводу того, что сад впустил меня. Но ничего не происходит, кроме того, что табличка с грохотом медленно останавливается.

Я использую свет телефона, чтобы заглянуть в темноту того, что оказывается камерой внутри стены. Запах сырой земли просачивается наружу, успокаивающий и знакомый, а не жуткий.

Камера пыльная и забитая корнями, но я вижу блеск стекла и металла. Никто не выходит из темноты. Птицы замолкают. Даже насекомые затаили дыхание. Я делаю шаг вперед до участка, в который могу просунуть руку, и вытаскиваю –бутылку?

Я несу свою находку на солнечный свет. Это виски. Похоже на бурбон. Старый. Очень старый, если судить по пожелтевшей и скручивающейся этикетке. Я никогда не видела такого старого бурбона. Бурбон – не как скотч. Он не претенциозный и не чопорный. Мне нравится думать, что скрытный характер сухого закона означал, что хороший виски потреблялся сразу после изготовления. Это значит, что эта бутылка никогда не должна была простоять здесь так долго. Хотя в бутылке он не продолжал бы стареть. Как только виски покидает бочку, он не стареет. Хорошая новость в том, что если герметичность сохранена, напиток все еще пригоден для питья. Я вглядываюсь в этикетку, стирая пыль и грязь.

La Chasse

Розлито в бочках в 1925 году

На лицевой стороне – Сейчас наш час. Девиз дома Принцев.

На обратной стороне – Будь верен сам себе.

Я вздрагиваю, читая слова. Это девиз дома Хантеров. Когда мы были домом. До всего произошедшего. Более ста лет назад, до того, как мы разделили винокурню с семьей Эйдена, и они выманили выгодные части.

Я возвращаюсь к камере и засовываю голову в пыльную темноту. Пытаюсь хоть что-то разглядеть с помощью своего импровизированного фонарика. Бутылки. Бесконечные бутылки. Они заполняют стену ровными рядами. Их должны быть сотни.

Я отступаю обратно в солнечный свет и прислоняюсь к камню. Сотни бутылок виски эпохи сухого закона. Этот виски бесценен. Несколько лет назад на аукционе продавали знаменитую бутылку бурбона. Она была начала 1900-х годов и принадлежала известному банкиру. Она ушла за 123 000 долларов. Я зажмуриваюсь, думая об этом. Этот виски новее, но ценнее. Спиртные напитки времен сухого закона были доступны только по рецепту. Эти бутылки выглядели праздничными. Возможно, особый винтаж или что-то, сделанное специально для наших семей.

У меня в животе все переворачивается. Я осторожно ставлю бутылку обратно в стену, прежде чем задвинуть металлическую решетку на законное место.

Я брожу по саду, проводя руками по камню и вдыхая аромат роз. Тайная надежда наполняет мою грудь. Этот сад может находиться на территории Эйдена, но его внутренняя часть – только моя. Цветы, скамейки, статуя и виски с историей моей семьи на этикетке.

Я задерживаюсь на часы, впитывая солнечный свет, читая в приложении для чтения на телефоне, затем дремля на единственном клочке травы между разросшимися лианами. Я чувствую тени облаков на своем лице, когда дремлю, затем удар грома будит меня.

Я вскакиваю с испугом, сердце подпрыгивает и начинает бешено биться. Я добираюсь до входа в сад как раз в тот момент, когда начинается дождь.