Ее улыбка загадочно изгибается.

— Ты лучший мужчина, которого я знаю. Мне нравится целовать тебя.

Я сглатываю, не зная, что сказать.

Ее улыбка гаснет, пока она смотрит на меня.

— Но мне кажется, я должна извиниться, — она прижимается головой к моей груди.

— Прости, Эйден. За то, что когда-либо намекала, что ты холодный или сдержанный, — она издает мягкий звук в горле. — Как будто это плохо. Пожалуйста, не прячь заикание от меня, — ее пальцы обводят мои губы. Я покусываю подушечки ее пальцев. — Ты нравишься мне таким, какой ты есть.

Я замираю. Я не уверен, что кто-либо когда-либо говорил мне это.

— Ты тоже нравишься мне такой, какая ты есть, — хрипло говорю я.

Я влюбляюсь в тебя.

Я хочу быть с тобой.

Это разобьет меня, когда ты уйдешь.

Я зарываюсь лицом в ее шею, чтобы слова не вырвались наружу. Пока они только мои. Они бьются о клетку моей груди, пытаясь вырваться на свободу. Я не могу сказать их. Я не могу сделать это хуже. Но боже, как я хочу.

ГЛАВА 56Эйден

ГЛАВА 56Эйден

Глория застает меня на кухне следующим утром, опираясь своим худым бедром о стойку, ее выцветшие джинсы уже в полосах грязи. Она встала на рассвете, и я, к счастью, тоже.

Я спал в подростковой кровати Эмори прошлой ночью и слушал, как она рассказывала мне свои секреты – о парне, которого поцеловала за домом в пятнадцать (ее оценка: слишком много языка), о группах, которые ей нравились и на которые она сбегала в Нью-Хейвен и Бостон, о машине, которую разбила в восемнадцать.

Я рассказал ей о дереве, на которое залез на территории в восемь лет, а затем боялся слезть, о виски, который мы с Тристаном украли из кабинета отца, прежде чем поняли, что это бутылка стоимостью в шесть цифр, о секретном острове, который мы нашли в бухте и никогда не могли найти на карте.

Мы спали в переплетении, ее волосы у меня во рту, голова на моей груди, рука сжата на мне, будто она искала что-то, за что можно ухватиться ночью.

Этим утром она пробормотала, что хочет спать в моей постели каждую ночь, и я сказал ей продолжать спать, прежде чем тихо спустился вниз. Думаю, грохот Глории и Аннет был намеренным. Они дали нам одну ночь, но все указывает на то, что этим утром повторится вчерашняя работа. Я не позволяю Глории увидеть мою улыбку, когда наливаю себе кофе.

— Ты высокий, — говорит Глория. Она оценивает меня. — И руки длинные, — она щурится. — Любишь работу в саду?

— Обожаю, — честно говорю я.

Она бросает на меня еще один оценивающий взгляд.

— Ладно. Пошли.

Я следую за ней в огромный сад, где у сарая стоит лестница и ведро с краской. Она уходит, держа в руке мастерок. Я наполовину закончил красить карнизы и уже потею на утреннем солнце, когда она возвращается со стаканом лимонада.

— Где ты научился красить?

Я опираюсь на верхушку лестницы.

— Если честно? На YouTube.

Она хохочет, и я ухмыляюсь.

— Неплохо для богатого мальчика.

— Да. Неплохо, — я вытираю лоб, желая снять рубашку, но не желая сверкать перед мачехой Эмори. — Я много времени потратил на ремонт территории после смерти отца.

Я жду неизбежного водоворота тьмы, но он не приходит. Вместо этого я чувствую тупую боль, которая медленно утихает.

— Мне жаль это слышать, — просто говорит Глория. Она прислоняется к двери сарая и протягивает лимонад.

Я моргаю на стакан, затем беру его. В детстве няни всегда делали нам лимонад, или кейтеринговый персонал, чьих имен мы никогда не знали. Никто из материнских фигур никогда не делал этого, хотя я подозреваю, что Глория вылила бы лимонад мне на голову, если бы я так ее назвал. Мое горло странно сжимается, когда я делаю глоток, затем кашляю.

— Тебе нравится кислый.

Она ухмыляется.

— Освежает.

От лимона у меня слезятся глаза.

— Похоже на то, — сиплю я.

— Ты любишь ее?

— Конечно, — выдавливаю я, затем замираю.

Глория смотрит на меня, тайная, довольная улыбка изгибает ее рот.

— Я знала.

Я ставлю стакан на верхушку лестницы и прижимаю руки к брюкам.

— Как я могу не любить? — тихо говорю я.

Она кивает, глаза блестят.

— Вопрос в том, что ты собираешься с этим делать?

— Мы разводимся, — боль возвращается, острее на этот раз, пронзая меня насквозь.

— Ты просто позволишь ей уйти? — она качает головой и отталкивается от двери. — Если ты готов отпустить ее, значит, ты ее не заслуживаешь, — она поворачивается к дому.

— П-подожди, — говорю я, затем, увереннее: — Что бы ты сделала? Если бы ты была м-мной? — я считаю до трех в голове, прежде чем снова заговорить. — Ее семья не хочет меня. Мой дед не хочет ее. Если я останусь с ней, мы оба что-то потеряем.

Она поворачивается ко мне.