Да, я продолжаю хорошо относиться к этим людям, помню их имена и спрашиваю об их новых постах в социальных сетях, но все это притворство. То, что привлекло меня в них в первую очередь, давно уже увяло и умерло.

Крейтон – исключение из этого правила. Мой интерес к нему поначалу был таким же, как ко всем остальным, – слабым, вполне нормальным, бесстрастным.

Постепенно это переросло в безграничную мощную заинтересованность, охватившую меня целиком.

Мое внимание к нему не угасло. Скорее, наоборот, оно становилось все сильнее с каждой нашей встречей, с каждым украдкой брошенным взглядом. С каждым прикосновением.

Хоть они никогда и не были чувственными по своей природе.

В отличие от того, что происходит сейчас.

Моя рука дрожит в руке Крейтона, хотя, скорее, речь о пальце. Это все, что он держит – или сжимает – в своей ладони. Всего лишь палец.

Он убирает его от лица, а затем отпускает, как будто это что-то ничтожное. За очевидным равнодушием в его взоре кроется нечто гораздо худшее – отвращение.

Знакомое чувство сжимает мне грудь, а затем следует едва уловимая боль где-то за ребрами.

Не обращая внимания на дрожь в пальце, который только что отпустил, Крейтон резко садится. Мне приходится сделать шаг назад, чтобы не столкнуться с ним.

Мой Чайковский.

Ему и правда пора перестать так хаотично двигаться.

Или, может, это мне стоит не так сильно дергаться.

Обняв сумку, я сажусь рядом и озаряю его своей лучшей улыбкой.

– Привет! Я не видела тебя за обедом, поэтому подумала, может, ты голоден?

Он не отвечает, но ему и не надо. Как бы я ни пыталась вытянуть из него хоть слово за те несколько недель, что мы знакомы, но лишь пришла к горькому выводу, что он просто не из разговорчивых.

И хуже того, он выводит эту молчанку на новый уровень, заставляя меня чувствовать себя ничтожнее, чем грязь на его дизайнерской обуви.

Для справки, это бьет по моему самолюбию. Обычно я могу завести дружбу с кем угодно. Я рассказываю остроумные истории, улыбаюсь, и все поддаются моим чарам по щелчку пальцев.

Единственное исключение – эта гора мышц ростом в шесть футов и четыре дюйма.

Но я ни за что не сдамся.

Поэтому я залезаю в сумку и достаю лиловый контейнер – не тот, из которого я ела, – и кладу ему на колени.

– Я приготовила дополнительный обед, не салат; знаю, ты такое не любишь. Джер умирал с голоду с утра, так что я сделала ему креветок, а это то, что осталось.

На самом деле все наоборот, и меньшая порция досталась моему брату – прости, Джер, – но Крейтону не надо об этом знать.

Он смотрит на контейнер с долей привычного неодобрения. У Крейтона постоянно такой отсутствующий взгляд, по которому невозможно понять, что он чувствует. Это хуже любой маски и гораздо эффективнее камуфляжа.

И всякий раз, когда он смотрит на что-то, никогда не знаешь, собирается он это погладить или просто убить голыми руками.

Мой взор скользит по его рукам, небрежно лежащим на коленях. Дело в том, что благодаря Крейтону я обнаружила у себя новый фетиш – руки.

Или, может, он всегда у меня был и просто стал более заметным, когда Крей возник на горизонте.

У него большие ладони с длинными пальцами и выступающими венами. Множество вен извиваются на тыльной стороне его рук, в движении которых есть что-то зловещее.

Я быстро отвожу взгляд, иначе точно произойдет конфуз, где я залью слюнями все вокруг.

Крейтон по-прежнему смотрит на контейнер, наморщив в задумчивости лоб, и я думаю, что он отбросит обед так же, как и мой палец.

Этого не происходит.

Но он его и не открывает.

Лишь тупо пялится на него. После хватает контейнер, сжимая крышку своими испещренными венами руками, и начинает вставать.

– Ты мог бы сказать, что собираешься навестить меня ночью, и я бы приоделась по такому случаю. Разве что… ты хотел увидеть меня полуобнаженной?

Он замирает, садится обратно и склоняет голову так, чтобы смотреть на меня. Синева его глаз неуловимо темнеет и становится безжалостной.

Я не привыкла к подобному от Крейтона. Максимум, что я получала от него, – безразличие, но это?

Похоже на то, будто он раздумывает, как лучше сломать мне шею.

Жар поднимается к ушам, и я подавляю приступ страха, грызущий меня изнутри.

Я старательно продолжаю улыбаться.

– Я знаю, что это был ты. Видишь ли, может, я не настолько внимательна к деталям, но тебя выдали глаза. Не переживай, Джереми не в курсе. Он, конечно, заподозрил, что кто-то был у меня в комнате, но мне удалось отвлечь его внимание и…

В одно мгновение я говорю, а уже в следующее к моему рту резко прижимается рука.

Как и прошлой ночью.

Он с силой дергает меня вбок так, что я ударяюсь спиной о деревянный столб беседки.

Только в этот раз на нем нет перчаток, и я дышу прямо сквозь его пальцы. Нет больше запаха сажи и кожи. Сейчас он пахнет свежим бельем только из сушилки в смеси с его естественным пряным ароматом.

– Чего ты хочешь?