— Если я сейчас пойду к двери, вы меня ударите?

— Смотря как пойдёшь.

— Ногами. Руки вот, — судя по шороху, он их поднял. — Нож у вас длинный?

— Мне хватает.

— Тогда я лучше не к двери.

И пошёл не к двери. Он ушёл вбок и назад, к кухне, так тихо, что я понял это только по сквозняку: кто-то толкнул кухонную дверь. Окно в приёмной я заколотил в первую же неделю, рама там гнилая, а кухня выходит во двор, и засов на ней я задвигал сам, два часа назад. Он должен был провозиться с ним хотя бы столько, сколько мне нужно на шесть шагов.

Провозился он меньше. Когда я вошёл в кухню, засов был уже отодвинут и дверь во двор приоткрыта, в щель несло дождём. Гость стоял на пороге одной ногой, а вторую не мог оторвать от пола.

Он дёргал её молча и сосредоточенно, как тянут сапог из болота.

На лестнице появился свет. Адель спускалась с лампой в одной руке и бумажным пакетом в другой, в халате поверх рубашки и в очках. Очки на ночь она снимает; значит, не ложилась.

Она ткнула лампой в сторону порога, и я сперва решил, что предупреждают гостя.

— Не наступай на порог, Рик. Там удерживающий контур. Третьего класса.

— Откуда там контур?

— Я кладу его каждый вечер. На входную дверь нельзя: утром приходит Бор. А через кухню никто не ходит.

Я посмотрел под ноги. Вдоль кухонного порога, от косяка до косяка, тянулась белая линия в палец шириной, и в лампе было видно, что она не просто насыпана, а выведена: по краям шли мелкие зубцы, какими Адель подписывает пакеты.

— Каждый вечер, — повторил я. — Три месяца.

— Щепоть в неделю, если не наступать. После срабатывания нужно класть заново.

— Это и есть наш счёт от Соляной палаты?

— Малая его часть. Я покажу выкладки.

— Это что, мушиная бумага? — спросил с порога гость. Он перестал дёргать ногу и рассматривал линию с уважением. — Я такую в лавках видел, у ювелиров. Ни разу не видел, чтоб в жилом доме на чёрном ходу. Вы богатые, что ли?

— Нет, как видишь.

— Тогда зачем?

— Я не знала, что не сработает раньше, — объяснила Адель. — Это был опыт.

Лампу она подняла выше, и я наконец его разглядел. Лет двадцати, а на вид и того меньше. Узкий, жилистый, чёрные вихры торчат во все стороны, нос когда-то сломан и сросся с лёгким поворотом влево. Куртка на нём была с чужого плеча, зато сапоги свои, мягкие, без каблука и без единой железки. Такие шьют на заказ люди, которым важно, как звучит шаг.

Он посмотрел на меня, на нож, на Адель, на линию. Потом присел, расстегнул на левом сапоге две пряжки и вынул из него ногу. Сапог остался стоять на пороге.

Это было сделано так быстро и так спокойно, что я успел только шагнуть. Он уже стоял во дворе, под дождём, в одном сапоге, другая нога в чулке, и между нами была открытая дверь.

— До свидания, — вежливо попрощался он.

— Сапог забыл.

Он остановился.

— Что — сапог?

— Пара стоит арку, если шить у Валлена на Кожевенной, а ты шил именно там: у него шов по голенищу внутрь. Один сапог не стоит ничего. В одном чулке до Нижнего околотка ты не дойдёшь, там брусчатка битая. А до утра я опишу стражникам и сапог, и нос.

Он подумал. Дождь стекал у него по вихрам на воротник.

— А если я вернусь за сапогом?

— Тогда мы поговорим. Потом ты его получишь.

— А нож?

Я положил нож на кухонный стол, рядом с хлебной доской.

— А она? — он мотнул головой в сторону Адель. — У неё в пакете что?

— Соль, — Адель приподняла пакет. — Три щепоти. Я не успела решить, на что.

Это его почему-то успокоило. Он вернулся, переступил через собственный сапог, аккуратно, не коснувшись линии, сел на табурет у плиты и вытянул к ней ногу в мокром чулке. Адель поставила лампу на стол. Я закрыл дверь во двор и задвинул засов. Теперь я видел, как его открывали: в щель между дверью и косяком была пропущена вощёная нитка с петлёй, петля ещё висела на рукояти.

— Зовут как?

— Никс.

— Это имя или прозвище?

— Это всё, что есть.

— На кого работаешь, Никс?

— На себя.

— А сегодня ночью?

Он пошевелил пальцами в чулке и посмотрел на свой сапог.

— А сегодня ночью — на господина, который дал две арки вперёд и обещал ещё две. И тут я хочу сразу, пока вы не подумали лишнего: я у вас ничего не брал. И не собирался. Мне было велено прочесть.

— Что прочесть?

— Что вчера заказала женщина в сером. Слово в слово, как записано. И срок. Он объяснил, что у вас всё пишется в книгу, книга лежит на столе у окна, толстая, в клеёнке. Так и оказалось, — он оживился. — Четыре арки за то, чтобы войти, прочесть две строчки и выйти. Я такого заказа в жизни не видел. Я сперва решил, что ловушка, и два дня ходил мимо. Потом решил, что он просто не умеет считать деньги.

— Два дня? — переспросил я. — Она пришла вчера утром.

— Ну да, а я два дня ходил.

— Он нанял тебя до того, как она пришла.