— И это повешено не туда. Оттиск семи лет невозможен. Письмо в запертом объёме без следа расчёта невозможно. Два невозможных обстоятельства в одном деле — это по твоей доске «БЕЗУМНОЕ».

— «Безумное» идёт по соглашению, а соглашение мы уже подписали. Перевешу — придётся объяснять ей, почему подорожало.

— Категория должна описывать задачу, а не цену.

— Категория описывает, сколько брать вперёд.

— Я бы вешал под «ОПАСНОЕ», — Бор не поднял головы от ремня.

Мы оба повернулись к нему.

— Там мельничиха и землемер. Что опасного?

— Сёстры, — он продел ремень в пряжку и подёргал. — Меня за двадцать шесть лет резали дважды. Оба раза на кухне, оба раза родня. Не моя.

Бор Грейн сидит у нашего камина с Восьмого месяца. До того он сидел в караульной Нижнего околотка, и я его там видел: двенадцать лет назад он привёл меня туда за ухо, фигурально выражаясь, после разговора с одним заказчиком, который не хотел платить. Нанял я его за умение стоять у двери так, чтобы клиенты вспоминали о долгах сами. Что он, кроме того, умеет складывать четыре дня и неделю, обнаружилось позже и бесплатно.

— Рассказывай. Что ты увидел?

— Перчатки штопаны на трёх пальцах. Нитка не в цвет: брала какая была. Башмаки чинены, каблук новый, носок старый. А золото отдала не глядя.

— Думаешь, последнее?

— Развяжи и глянь.

Я распустил завязки. Двадцать арок, все одной чеканки, с профилем старого короля, тусклые и ровные, без единой свежей царапины. Такие монеты не ходят из рук в руки. Они лежат в чулке, пока не понадобятся все сразу.

— Приданое. Или то, что от него уцелело. И браслет ты видел?

— Серебряный, на левой.

— Брачный. Когда по мужу сведён расчёт, браслет снимают, а в храме дают гирьку на ленте. Вдовы носят её тут, — он тронул себя под горлом. — Она назвалась вдовой. Гирьки нет, браслет на месте.

Я видел браслет и не подумал о нём. Десять лет я учился смотреть на стены, замки и на то, как человек держит руки, когда врёт о цене. Что женщины носят на шее, меня до сих пор не занимало.

— Значит, расчёт по нему не сведён. Через семь лет после похорон.

— Значит, надо сходить посмотреть. Храмовые книги открыты до шестого колокола.

— Сходи. И узнай в околотке, не числится ли за Морнами чего. Долги, тяжбы, жалобы.

— Это мне будет стоить кружку.

— Под расписку.

Он хмыкнул. Расписок из кабаков он мне пока не приносил, но я не терял надежды.

Адель отставила блюдце и теперь трогала крупинки кончиком иглы.

— Мне нужно видеть, на чём он держится. Не описание. Сам предмет и место.

— Сначала выясни, бывает ли так вообще. Кто-то же писал про долгие оттиски. Тот смотритель с маяка: кто его описал, где это лежит?

— В «Вестнике кафедры», том сорок… — она оборвала себя. — В библиотеке Академии.

В библиотеку Академии её не пускали уже год. На воротах, говорят, висел приказ с её именем, и привратник выучил его раньше всех прочих приказов. Причину я знал в общих чертах: был опыт, после которого у западного крыла не стало угла. При слове «взорвала» Адель поправляла любого собеседника, будь он хоть магистр, и поэтому я этого слова не произносил.

— Я найду, где прочесть, — ровно отозвалась она.

— Хорошо, ищи.

— И кое-что есть ближе. Гай писал мне про оттиски. В девяносто восьмом, два письма. Он собирал случаи, у него была тетрадь. Она должна быть наверху.

— Наверху ничего интересного.

Адель подняла голову.

— Ты отвечаешь так в одиннадцатый раз. Слова те же, порядок тот же. Про то, что видели, говорят по-разному. Одинаково говорят то, что заранее решили сказать.

— Я считаю расходы, а ты считаешь мои слова?

— Я считаю всё.

Обвинения в этом не было. Она сообщала результат наблюдения и ждала, что я его либо опровергну, либо признаю, как положено между людьми, которые уважают метод. Ключ от третьего этажа лежал у меня в жилетном кармане. Он лежал там три месяца, и я успел привыкнуть к его весу.

В шкафу стукнуло.

Шкаф стоит в углу, между окном и архивом, — высокий, тёмный, на львиных лапах, из тех, что переживают хозяев. Мы держим в нём плащи и сапоги. Дверца подалась, как подаётся всегда, когда на неё наваливаются изнутри, и на пол выпало круглое существо, размером с очень сытого кота.

Плюх.

Назвал его Бор, по звуку, и другого имени никто не предложил. Шерсть у него цвета пыли под кроватью, уши мятые, будто его в них что-то заворачивали, а глаза — две чёрные пуговицы, которые смотрят чуть мимо тебя. Мы нашли его в этом шкафу, когда отперли дом. Чем он питался пять лет в запертом здании, Адель выясняет до сих пор. Игла на него не отклоняется; она проверяет это каждое утро с тем упорством, с каким другие люди смотрят в окно, не пошёл ли дождь.

В зубах Плюх держал что-то латунное на деревянной ручке. Он дошёл до середины комнаты, положил это у моего сапога, сел и стал чесаться. С него посыпался мелкий серый песок. Где он его берёт среди плащей, я перестал спрашивать на вторую неделю.