— Управляющий, Гуннар Стиг. Отец нанял его лет девять назад, из отставных солдат. Он хромает и никому не верит. Экономка, Грета Лунд, она в доме дольше, чем я на свете. Её сын при мельницах. Ещё работники, но те ночуют в слободе.

— А сторожа?

— При отце было двое. Сколько теперь, не знаю. Когда я приезжала, у ворот стояли четверо, и один держал собаку, — она показала рукой себе по пояс. — Плёсский волкодав. Раньше у нас таких не держали, отец говорил, что мельнице довольно замка и доброй славы.

— Защита на доме есть? Контуры, сторожки?

— Домовой расчётчик приходил из Вязеля дважды в год, мэтр Квист. Тихий человек, боится мышей. Что он там чертил, я не вникала.

— Подвалы есть?

Она задумалась, и в первый раз за два разговора я увидел, что она вспоминает не обиду, а дом.

— Под мельницей два. Верхний — под мешки и под инструмент, туда ходили все. Нижний отец запирал сам и ключ носил при себе. Говорил, там сыро и кладка старая, старше мельниц. Мы с Катриной в детстве считали, что он прячет там вино.

— А что он там прятал?

— Я ни разу не спросила, — ответила госпожа Морн. — Тогда мне казалось, что это неважно.

Четверо у ворот вместо двоих, собака, которой прежде не держали, и подвал, который старше мельниц. Щегол собирался войти с воды, то есть как раз оттуда.

— Кто знал, что вы пойдёте к нам?

— Никто не знал.

— Хозяйка? Хозяин красильни? Кто-нибудь, кому вы показывали письмо?

— Я никому его не показывала. Вы первый, — она нахмурилась. — Почему вы спрашиваете?

— Потому что за два дня до вашего прихода человек заплатил четыре арки, чтобы узнать, что вы мне закажете.

Вот тут она села. На край кровати, прямо, сложив руки на коленях. Брачный браслет съехал на запястье, и она его поправила.

— Я три дня ходила мимо вашей двери. Туда и обратно, по другой стороне улицы. Смотрела на вывеску. Я не могла решить, что глупее: поверить письму или не поверить.

Человеку, который следит, трёх дней хватило бы с избытком.

— Можно посмотреть бюро?

Она встала и отошла к окну.

Замок на ящике был маленький, тесской работы, как говорят у нас про всё, что сделано тоньше обычного. Вокруг скважины ни одной царапины. Я попросил ключ; она сняла шнурок через голову и подала мне, не выпуская конца. Ящик выдвинулся легко. Внутри лежали брачное свидетельство, пачка писем, перевязанная тесьмой, и расписка гробовщика из Вязеля на дубовый гроб с латунными ручками, оплаченный и, как теперь выяснялось, ненужный.

В дальнем левом углу, там, где дно сходилось со стенкой, было серо. Я провёл пальцем. Песок, совсем немного, меньше щепоти.

— Я вытирала дважды, — госпожа Морн стояла у меня за спиной. — Он опять там.

Я сунул руку глубже, до задней стенки. В ящике было холоднее, чем в комнате, как бывает в погребе, только суше. У самой стенки пальцы на миг перестали чувствовать дерево. Они не онемели: под ними просто ничего не оказалось, ни доски, ни воздуха, а потом доска вернулась.

Руку я вынул, наверное, быстрее, чем следовало.

— Что там? — спросила она.

— Задняя стенка. Целая. Без щелей.

Это была правда. Остальное я решил сначала обдумать сам. С таким ощущением в пальцах я был знаком. Оно приходило ко мне раза четыре за десять лет, и каждый раз в старых местах, возле камней, к которым маги не знали, как подступиться. Я называл это лёгкой рукой и не рассказывал о ней никому, потому что искатель с таким даром стоит дороже, пока не объясняет, в чём она состоит.

В ореховом бюро, в наёмной комнате над красильней, ей делать было нечего.

— Он подарил вам его на Мызе. Оно там стояло до того?

— Оно там было всегда. В отцовской конторе, внизу, у мельничной стены. Юлиан выпросил его у отца, когда мы уезжали. Сказал, что мне нужно где-то держать его счета, — она почти улыбнулась. — Счета я и держала.

Бюро из дома на Мызе, из комнаты у мельничной стены. Письмо на бумаге из полевой книжки. Морской песок. Я сложил это в один столбик и не стал подводить черту: слагаемых пока было меньше, чем неизвестных.

— Вчера у двери вы хотели что-то передать. И передумали.

Госпожа Морн смотрела на реку. Мимо моста тянули баржу с тюками, и бурлаки шли по колено в синей воде.

— Узнайте у него, за что он просит прощения. Он пишет: «Прости за всё». Список длинный, господин Вельд. Я шесть лет вела его дела и семь лет плачу его долги. Я хочу знать, какой пункт он имеет в виду.

— А если он скажет — все?

— Тогда это не он. Юлиан никогда не признавал больше одного пункта за раз.

Я вернул ей ключ. На лестнице пахло квасцами и мокрой шерстью, и красильщик внизу, увидев меня, отвернулся с видом человека, который ничего не видел и за это уже получил.