— Или хозяйка, — он потёр колено. — А этого ты, значит, взял.

— На испытании.

— Он тебя продаст.

— Он сам так и заявил. Поэтому я дал ему что продавать. Манжета узнает, что мы едем одиннадцатого. Мы едем девятого.

— А если манжета не дурак?

— Тогда он узнает, что мы считаем его дураком. Тоже сведение.

Бор хмыкнул. Он не любит, когда я отвечаю складно: за двадцать шесть лет он наслушался складных ответов и знает им цену.

— По какой он книге записан?

— Ни по какой. Имя одно, фамилии нет.

— Вычеркнутый, — без удивления заключил Бор. — Их в городе сотни три. В восемьдесят шестом вычеркнули город, а людей вычеркнуть забыли. Они сюда и пришли, кто дошёл. Этого, видно, принесли.

Про Гельт я знал то, что знают все: был город на востоке, был Соляной бунт, города на картах больше нет. Мне тогда было двенадцать, и взрослые при нас об этом не говорили. Что вычеркнутые живут в Ортене без имён по книгам и что стража знает их число с точностью до сотни, я слышал впервые.

— Это мешает?

— Мне нет, — он поднялся. — Мешает, что он ест в нашей кухне, а ночью ел бы из кассы, не будь там бумаги для мух. Ты его нанял, ты и смотри. Я тоже посмотрю.

Больше Бор ничего не добавил. Он подошёл к доске, постоял перед ней и вернулся к камину. Я снял обрезок с номером двести семнадцать и перевесил на гвоздь правее, под «ОПАСНОЕ». Бор не повернул головы, и это было хуже любого слова.

День мы разделили так. Никс к полудню идёт в «Три петли» за своими двумя арками. Бор идёт туда же на четверть колокола раньше и садится напротив: у него там, оказывается, тоже есть кружка. После этого он заглянет в околоток и спросит про Щегла — тихо, у тех, кто должен ему услугу. Адель с утра ушла «читать»; куда, она не объяснила, но надела шляпу, которую надевает, когда не хочет, чтобы её узнавали, и по которой её узнаёт вся улица.

Мне оставалась госпожа Морн.

* * *

Нижний мост соединяет приличный берег с красильной слободой, и селятся у него те, кому чистая сторона уже не по деньгам, а красильщики ещё не по гордости. Дом я нашёл по запаху. Внизу была красильня: в открытых воротах стояли чаны, над чанами пар, и вода в канаве текла тремя полосами, синей, бурой и жёлтой. Я вспомнил серое платье с тёмными швами. Перекрасить здесь стоило, должно быть, дешевле, чем отдать прачке.

Комната была на втором этаже, одна, с окном на реку. Кровать, застеленная без складки. Стол, на нём стопка деловых писем и рядом вторая, такая же, но другим почерком: она брала переписку. Два стула. Шкаф. И письменное бюро у окна.

Оно было из другой жизни. Ореховое, на тонких ногах, с откидной доской и рядом ящичков под ней, с латунными накладками, которые кто-то чистил каждую неделю. В этой комнате оно стояло, как стоит в ломбарде чужое фамильное серебро.

Госпожа Морн не предложила мне сесть. Она стояла между мной и бюро, с четырьмя арками в руке, приготовленными заранее.

— Вы пришли за остатком.

— И за ним, — я взял деньги и выписал расписку на подоконнике. — Госпожа Морн, кто такой Щегол?

Она не изменилась в лице. Только рука с распиской пошла вниз медленнее, чем нужно.

— Я не знаю этого имени.

— Молодой человек из артели «Тихие руки». Две недели назад вы заплатили ему пять арок, чтобы он вошёл на Тихую Мызу и вынес одну вещь. Он обещал вернуться через три дня.

— Он обещал через три, — ответила она после долгой паузы. — Я ждала десять. Потом пошла к ним, и какой-то человек с бородой, как мох, объявил мне, что риск вошёл в цену и чтобы я больше не приходила.

— И вы пошли к нам.

— Да, к вам.

— И не сказали.

— Вы бы отказались.

— Я бы назвал другую цену.

— У меня нет другой цены, господин Вельд, — она произнесла это без жалобы, как сообщают остаток на счёте. — Двадцать арок — это то, что осталось от приданого. Четыре, которые вы сейчас взяли, я заняла у хозяина красильни под переписку до весны. Тридцать, которые я вам должна по исполнении, у меня появятся только в одном случае. Вы понимаете в каком.

— Если по вашему мужу сведут расчёт до двадцать шестого.

Что мы докопались и до этого, её не удивило: вчера она вписала в мой реестр слова «до закрытия весовой» и, похоже, понимала, что делает.

— Тогда давайте заново. Вчера вы рассказали мне то, за что не стыдно. Теперь остальное. Что вы велели Щеглу вынести?

— Я не знала что. Я сказала: то, к чему привязан мой муж. Он засмеялся и ответил, что в чужом доме привязанное найти легче всего, оно лежит отдельно, — она помолчала. — Он был очень в себе уверен. Мне это понравилось. Я подумала: вот человек, который не будет меня ни о чём спрашивать.

— Он что-нибудь рассказал, прежде чем уйти? Как собирается входить, с какой стороны?

— Сказал, что мельницы — это хорошо, потому что шумят. И что войдёт с воды.

С воды. Я запомнил.

— Теперь дом. Кто там живёт, кроме вашей сестры?