Я поднял находку. Круглая печать, тяжёлая; на оттиске весы, вокруг них буквы в зеркальном порядке. Я разобрал их справа налево.

— «Сибелиус Тонк, нотариус, Ортен, Старые Весы, одиннадцать». Это печать соседа.

— Из запертого стола? — оживилась Адель.

— У нотариусов они в железном ящике, — ответил Бор. — Под ключом. Кража нотариальной печати — три года Соляных Затонов. Если по закону.

— А если не по закону?

— Тогда отнеси сам. Он обедает в полдень, дома, с женой. Писарь в это время спит.

До полудня оставалось меньше получаса. Я завернул печать в платок и сунул в карман, к ключу.

— Значит, так. Адель ищет, где прочесть про долгие оттиски. Бор идёт в храм и в околоток. Я к Тонку, потом в меняльный ряд: хочу знать, кому должен землемер Морн и сколько. И ещё нам понадобится человек.

— Какой ещё человек?

— Который входит в дома, куда не зовут. Ты должен знать таких.

— Знаю с десяток.

— И где они?

— Все сидят. Я их сам сажал.

— А те, что не сидят?

— Этих я не поймал, — он встал и снял с гвоздя плащ. — Этих не знаю.

* * *

С печатью обошлось дороже, чем я рассчитывал. Писарь, как и было обещано, спал, уронив голову на опись чьего-то имущества. Зато мэтр Тонк не обедал. Он стоял на коленях перед открытым железным ящиком и по одной вынимал оттуда папки. Мне пришлось срочно захотеть заверенную копию свидетельства о наследстве. Пока он искал бланк, печать оказалась за ножкой стола, а потом я её там заметил и показал: «Мэтр, у вас упало».

Он долго смотрел на печать, потом на меня, потом на стену, за которой у нас стоит шкаф. Нотариусы умеют молчать за деньги; мэтр Тонк помолчал даром, и это мне не понравилось. За копию он взял две створки. Вечером я вписал их в книгу расходов и в графе «на что» поставил: «Плюх».

В меняльном ряду Морна помнили. Землемер, занимал под раскопки, возвращал неаккуратно, но платил — пока был жив. Его векселя давно скуплены в одни руки. Чьи это руки, мне обещали назвать завтра, за створку. Я согласился: чтобы семь лет держать векселя покойника и не предъявить их вдове, нужна причина.

Домой я вернулся под седьмой колокол, мокрый до колен. Адель пришла раньше. Про библиотеку она не обмолвилась ни словом, и я не стал спрашивать. Дверь кабинета стояла открытой, а когда у Адель что-нибудь не выходит, она закрывает её плотно.

— Иди сюда, — позвала она.

В кабинете прежнего владельца теперь пахло как в соляной лавке. Его письменный стол она застелила клеёнкой и заставила склянками, на подоконнике сохли бумажные пакеты с надписями её мелким чертёжным почерком. Посреди клеёнки на чёрном стекле лежали те самые крупинки, и над ними на штативе стояла лупа.

— Посмотри в лупу.

Я посмотрел. Песок как песок, серый.

— Они круглые. Речной песок остроугольный, его мало катает. Этот катало долго. И вот, — она тронула мокрым пальцем край стекла и поднесла палец мне, как подносят ложку. Я провёл по стеклу своим и лизнул. Горько-солёное.

— Соль, что ли?

— Да. Только игла на неё не идёт, значит, не мерная. И не поваренная, та не горчит. Это морская соль, и песок под ней оттуда же. На письме, которое месяц пролежало в сухом ящике в городе, где до моря шесть дней.

— А в Вязеле?

— В Вязеле река. Я знаю, что там река, я посмотрела по карте. Пресная.

Она сняла очки, которые надевает для мелкой работы, и потёрла переносицу. На переносице остался белый след.

— У меня нет объяснения.

Для Адель Рейн это примерно то же, что для другого человека «не знаю», только обходится дороже. Седьмое правило — «чего не знаем, так и говорим» — я дописал на стену в первый месяц, после одного разговора с заказчиком о свойствах его фамильного зеркала. С тех пор она глядит на это правило так, как Бор — на «расходы — с расписками».

— Запиши как есть. Песок морской, соль морская, письмо сухопутное. Объяснение поедет с нами в Вязель и там найдётся.

— «С нами»?

— Я оговорился.

— Ты не оговариваешься.

Ответить я не успел: звякнул колокольчик, и в приёмной затопали, сбивая воду с сапог.

Бор повесил плащ на гвоздь, сел на своё место и достал из-за пазухи свёрток в тряпице. Свёрток он положил на мой стол.

— Мира прислала. С капустой. Велела передать, что ты тощий.

— Она меня видела один раз.

— Ей хватило.

Кружка у него своя, глиняная, с отбитой ручкой; он принёс её из дома в первый день и поставил на каминную полку так, что стало ясно: полка занята. Я налил ему из чайника. Адель встала в дверях кабинета.

Бор сделал глоток, обхватив кружку обеими руками, как на морозе.

— Юлиан Морн, землемер, тридцати четырёх лет. Отпет в Вязеле двадцать третьего Десятого, девяносто седьмой год. Запись переслали в Ортен, потому что венчан здесь. В графе «тело предъявлено» — прочерк. Свидетель смерти один: Берент Орвик, тесть. Расчёт не сведён.

— Совсем не сведён?