Глава 1

— Мне нужно, чтобы вы украли моего мужа.

Я дописал цифру столбик в очередной раз не складывался, а затем поднял глаза.

Колокольчик над дверью ещё качался. Женщина стояла у порога, не дойдя до скамьи для клиентов, — так стоят люди, которые заготовили первую фразу и не придумали вторую.

Лет сорока. Серое шерстяное платье хорошей работы, перекрашенное из чего-то более светлого: на швах краска легла гуще. Подол промок на ладонь. В такой дождь от Арочной площади до нас берут коляску за три петли; она шла пешком, и, судя по грязи на подоле, шла от реки.

— Садитесь. Его держат силой или он ушёл сам?

— Какая разница?

— В цене. Если сам, это называется «вернуть», и мы считаем как за сложное. Если держат, это «выкрасть», а после такого стража приходит с вопросами к нам, а не к вам.

Бор у камина перестал скрести шилом ремень. Он чинил пряжку с самого утра, и я подозревал, что она давно готова, просто у огня сидеть лучше, чем у двери.

Женщина села на край скамьи. Перчатки она держала в левой руке, сложив одну в другую.

— Он умер семь лет назад.

Я положил перо.

За три месяца, что на доме снова висела вывеска, к нам приходили с разным. Просили найти сбежавшего компаньона, собаку с родословной, вексель, зашитый в чужое пальто. Один человек хотел, чтобы мы доставили его тёще письмо и проследили, что она дочитала до конца. Украсть покойника пока не просили. Я прикинул, сколько берут могильщики за ночную работу, и вышло, что дело скорее дешёвое.

— Соболезную. Где он лежит?

— Нигде. Он у моей сестры.

— В каком… — я поискал слово, которое не обидит вдову. — В каком виде?

— Разговаривает.

Про оттиски я знал то, что знает всякий, кто десять лет ходил по старым камням. Возле них иногда остаётся эхо человека, который там умер. Эхо твердит две-три фразы, пугает новичков и за год-другой выцветает, как вывеска на солнечной стороне. В Дом Меры о таком положено сообщать, оттуда приходит мерный отец с весами, сводит расчёт, и на этом всё. За эхом не идут пешком через полгорода под дождём и не называют его мужем.

— Простите, госпожа…

— Морн. Эльза Морн.

— Рик Вельд. Госпожа Морн, откуда вы знаете, что он разговаривает? Вы его слышали?

— Нет. Сестра меня не принимает, — она сунула руку за ворот, вытянула шнурок с маленьким ключом, а из кармана на юбке достала сложенный вчетверо листок. Листок она положила на стол передо мной, ключ оставила в кулаке. — Он написал.

Бумага была в мелкую клетку, из полевой книжки, какие носят землемеры: с одного края остались зубцы от корешка. Писали свинцовым карандашом, быстро, с сильным наклоном вправо.

«Эльза. Я на Мызе. Забери меня отсюда, К. не отпустит. В Ортене, на Старых Весах, двенадцать-бис, есть бюро: там берутся. Прости за всё. Ю.»

Я прочёл дважды. Двенадцать-бис — это мы. Тринадцатых домов в Ортене нет, как нет тринадцатого места за столом: после двенадцатого идёт «бис», и городской землемер уверен, что этим кого-то обманул.

На сгибе бумага была влажной и шершавой, будто её складывали мокрыми руками, в которых перед тем держали песок.

— Когда вы это получили?

— Девятого числа Девятого. Месяц без двух дней.

— С почтой?

— В бюро, — она увидела моё лицо и поправилась: — В моём. В письменном бюро, у меня дома. В запертом ящике. Ключ один, и я его не снимаю.

— Даже на ночь?

— Даже в бане.

— Кто ещё бывает в комнате?

— Хозяйка, когда я плачу за месяц. При мне.

— А почерк точно его?

— Я шесть лет переписывала набело его планы, господин Вельд. Я знаю, как он пишет двойку, — она ткнула пальцем в «двенадцать-бис», не коснувшись бумаги. — С петлёй внизу. Так больше никто не пишет, это неудобно.

Двойка была с петлёй. Доказательством это не служило: за шесть лет чужую руку выучит кто угодно, а самый простой способ положить письмо в запертый ящик — иметь второй ключ. Я начал с того, что проще.

— У вашей сестры мог остаться ключ от этого бюро? Оно из дома?

— Из дома. Его подарил мне муж, когда мы уезжали с Мызы, — она помолчала. — Я думала об этом. Неделю считала, что Катрина так шутит. Потом поехала в Вязель.

— И что там?

— Меня не пустили дальше ворот. Управляющий сказал, что госпожа Орвик не принимает. Он это говорил, а за его спиной, в окне второго этажа, стояла моя сестра и с кем-то разговаривала. С кем-то в комнате. И смеялась, — госпожа Морн разгладила перчатки на колене. — Моя сестра не смеётся с тех пор, как я вышла замуж.

И это ни о чём не говорило. У женщины тридцати с чем-то лет, которая одна держит усадьбу, может найтись с кем посмеяться и без покойного зятя. Но последнюю фразу госпожа Морн произнесла тем же голосом, каким называла числа, и я отметил её как сведение: между сёстрами стоит не только покойник.

— А наш адрес ему откуда известен?