— Тогда работы две. Сначала узнать, на чём он держится, потом войти в дом, куда вас не пустили, взять это и довезти сюда. По нашей доске — очень сложное. Сорок арок, половина вперёд. Дорога, ночлег и всё, что придётся купить, — отдельно, по распискам.

Она достала из-за пояса кошель и положила рядом с чернильницей. Кошель был завязан и лёг на стол плотно, без звона.

— Здесь двадцать.

Я не стал развязывать. Человек, который приносит ровно половину, знает расценки заранее, а цен у нас на двери нет, только часы приёма.

— Срок — двадцать шестое Десятого.

— Сегодня седьмое. Три дня туда, три обратно. Остаётся двенадцать и ещё один на дом, в котором вас не пустили дальше ворот. Почему двадцать шестое?

— Это моё дело.

— Госпожа Морн, с той минуты, как я возьму кошель, оно станет и моим. Если двадцать седьмого выяснится…

— Двадцать седьмого он мне будет не нужен.

Она произнесла это спокойно и стала смотреть на карту у меня за плечом. На карте с тех времён, когда здесь работал прежний владелец, остались дырки от булавок. Булавки я вынул в первую же неделю.

— За срочность мы прибавляем четверть. Пятьдесят.

— Хорошо, пусть пятьдесят.

— И десять вперёд на расходы.

— У меня с собой шесть. Остальное завтра.

— Срок можно сдвинуть на два дня, тогда без надбавки.

— Нет. Двадцать шестого, до закрытия весовой.

Клиенты торгуются о деньгах и уступают в сроках, это известно каждому, кто хоть раз подписывал договор. Госпожа Морн делала наоборот. Десять арок она уступила не моргнув, а за два дня готова была встать и уйти. И время назвала не «к вечеру» и не «до темноты», а по храму.

Я придвинул реестр. Он достался нам вместе с домом — толстая книга в клеёнке, на три четверти исписанная чужим размашистым почерком. Наши три записи жались в конце, на одном развороте. Номер вышел двести семнадцатый.

Третье правило Бюро прибито на стене у двери, и я ни разу об этом не пожалел: поручение записываем дословно и читаем заказчику вслух.

— «Заказчица — Эльза Морн, урождённая Орвик, проживает в Ортене у Нижнего моста. Поручение: вынести из усадьбы Тихая Мыза под Вязелем останки либо оттиск Юлиана Морна, скончавшегося…»

— Напишите «мужа».

— Это одно и то же лицо.

— Я не знаю, что от него осталось, господин Вельд. Вы тоже не знаете. Я не хочу, чтобы через две недели мне привезли горсть ила из запруды и объявили, что по бумаге всё исполнено. Напишите так, как я сказала, когда вошла.

Я зачеркнул строку и написал ниже. Потом прочёл:

— «Поручение: украсть мужа заказчицы, Юлиана Морна, из усадьбы Тихая Мыза под Вязелем и доставить заказчице не позднее двадцать шестого числа Десятого месяца сего года, до закрытия весовой. Плата — пятьдесят арок, из них двадцать внесено. На расходы внесено шесть».

— Да. Так.

Она расписалась мелко и ровно, не отрывая пера. Я поставил свою подпись и развернул книгу к Адель. По завещанию ни одна бумага Бюро не имеет силы без обеих подписей. Мэтр Халле, душеприказчик, объяснял мне это трижды, с каждым разом всё медленнее. Продать свою половину я тоже не могу, это он объяснял дважды.

Адель прочла запись целиком, как читает всё: до точки.

— Здесь не сказано, в каком состоянии доставить.

— Заказчица так хочет.

— Это неточно.

— Это дословно.

Она подписала. Я выписал госпоже Морн расписку на двадцать шесть арок, она сложила её вчетверо, тем же движением, каким складывала письмо, и встала. У двери она остановилась.

— Господин Вельд. Если он спросит… — она подумала. — Нет. Ничего. Передайте, что письмо дошло.

Колокольчик звякнул, и по ногам потянуло сыростью.

* * *

Доска поручений висит справа от камина. Шесть столбцов, под каждым ряд гвоздей: «ОБЫЧНОЕ», «СЛОЖНОЕ», «ОЧЕНЬ СЛОЖНОЕ», «ОПАСНОЕ», «БЕЗУМНОЕ» и «НЕ БРАТЬ». Под пятью первыми сейчас было пусто, если не считать бумажки про вексель в пальто, которую я забыл снять. Под шестым желтели четыре записки, наколотые ещё прежним владельцем: «Свадьбы». «Наследства». «Родня заказчика». «Всё, за что платят слишком легко».

Я написал на обрезке «217. Морн. Покойник» и пошёл с ним к третьему столбцу.

— Три из четырёх, — подал голос Бор.

— Три из чего?

Он показал шилом на шестой столбец.

— Наследство. Родня. Платит легко. Свадьбы только нет.

— Она была замужем.

— Тогда четыре.

— Он это вешал, когда у него водились деньги, — ответил я и наколол обрезок под «ОЧЕНЬ СЛОЖНОЕ». — У нас счёт от Соляной палаты на четыре арки шесть створок и налог на вывеску до конца месяца.

— Счёт обоснованный, — возразила Адель. — Я дам тебе выкладки по каждой щепоти.

— Я не сомневаюсь, что он обоснованный. Я сомневаюсь, что он оплачен.

Она пропустила это мимо. Она стояла у моего стола, приподняв блюдце за край, и разглядывала крупинки.