Причину такой сговорчивости я поняла довольно быстро — чуть в стороне, за деревьями его ждали те, кого народ называл кромешниками. Значит, ему всё еще нужно было заниматься своими важными делами и на бывшую невесту отвлекаться он не мог. Вот и хорошо.

Он одним махом вскочил в седло, натянул поводья. Конь взвился и, взметая хлопья снега, помчался прочь, унося на спине того, кого мне теперь так сильно нужно было бояться.

А с меня будто тяжелая ноша спала. Но я еще долго не могла двинуться с места. Так и стояла, опустив ведро на землю.

Большой ли была деревня, в которой я оказалась, я пока не понимала. Отсюда была видна только часть ее, другая была скрыта деревьями. Тянулась она по берегу реки. Дома, по большей части, были низкими, занесенными снегом почти до самых крыш. Но были и несколько более богатых изб, пятистенок и шестистенок, какие-то даже в два этажа. Эти были срублены из толстых бревен и украшены красиво расписанными наличниками на окнах.

А на другой стороне реки высился терем — должно быть, там и жил отец Ульяны. По крайней мере, это сооружение было похоже на дом, который мог принадлежать боярину. Он был будто соединен из нескольких разных частей. Крутые шатровые крыши были покрыты деревянной черепицей. Окна в тереме были совсем не такими, как в деревенских домах — больше в размерах, арочного типа, с переливающейся на солнце слюдой. Был там и нарядный балкон, выкрашенный, как и ставни на окнах, в красный цвет.

Интересно, была ли Ульяна счастлива в своей семье? То, что ее не любила мачеха, уже было понятно. А вот любил ли отец? Или младшая сестра? Тоже вряд ли, иначе бы они не лишили ее жениха.

Мороз начал щипать мои щеки, и я подхватила ведро и побрела к Прасковьиной избе. Нужно будет еще как-то объяснить хозяйке потерю ведра. И не просто объяснить, а и чем-то компенсировать. Она и без того на меня тратится, а у самой хозяйство бедное.

Я как раз входила во двор, когда услышала звук бубенцов. В фильмах такой звук предварял появление тройки лошадей — непременно белых, с длинными гривами. Здесь же лошадь была одна, но сани, в которые она была запряжена, были красивыми, ярко расписанными, покрытыми мохнатой медвежьей шкурой. И сидел в них тот самый немолодой мужчина, которого на реке я назвала батюшкой.

Сани остановились перед самой нашей калиткой. Вернее, назвать это калиткой было нельзя. Это был проем в изгороди, в который вставлялись две недлинных жерди. И одну из этих жердей я как раз сейчас и держала в руках, намереваясь закрыть за собой проход.

Боярин неторопливо вылез из саней, пошел ко мне. Сегодня на нем был другой кафтан, то тоже богатый, отороченный мехом. А может, это называлось не кафтаном, а как-то по-другому. И сапоги, под которыми поскрипывал снег, были явно дорогими, из хорошей кожи. Такой человек лапти не наденет.

Почему-то сейчас я не испытывала того страха, который испытала при встрече с Коршуновым. Всё же боярин был отцом Ули и не должен был желать ей зла. Да и не в его интересах, чтобы его дочь объявили ведьмой, ведь это бросило бы тень на всю семью.

Перед глазами снова встала недавняя картина — как меня хотели снова опустить в прорубь, а этот человек смотрел на это и не вмешивался. Слова не сказал, чтобы за меня заступиться.

Эх, и что же я не спросила Прасковью, как его зовут! Потому что называть его снова батюшкой я не собиралась.

Он остановился в паре шагов от меня. Теперь, когда я смотрела на него уже почти спокойно, он показался мне старше, чем я подумала изначально. Морщинистое лицо с крупным носом, седая борода, в которой уже почти не видно было темных волос.

Мы переглядывались с ним не меньше минуты. Должно быть, он ждал, что я ему поклонюсь, поприветствую. А я молчала.

Наконец, он произнес:

— Ну, здравствуй, доченька!

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Невеста понарошку, или Фиктивная семья для дракона"

Мила Синичкина

Глава 9. Искра

Доченька? Как мило! Может быть, он еще и обнять меня решит?

Но нет, он явно понял, что это было бы перебором. Хотя то, что он назвал меня доченькой, меня порадовало. Значит, в отличии от Коршунова и Прасковьи Лександровны, он не понял, что я — не Ульяна. И всё-таки делать вид, что ничего не случилось, я не собиралась.

— Доченька? — переспросила я. — А что же батюшка, вы раньше своих отцовских чувств не проявили? Что же молча смотрели, как меня в реке топили?

Может быть, и не стоило разговаривать с ним так резко. Наверняка настоящая Уля себе такого не позволяла. Но именно за нее мне и было обидно. И я решила, что имею право получить ответ в том числе и за нее.

Я пожалела, что не спросила Прасковью, как зовут моего нынешнего папеньку. Да и вообще стоило бы больше разузнать о боярской семье — о мачехе, о сестре. О том, как к ним нужно обращаться.

Губы боярина странно зашевелились — будто он жевал что-то во рту — но при этом он не произнес ни звука. И только когда я перегородила створ ворот верхней жердиной, оставляя боярина по другую сторону, он заговорил.

— Там не я решал — народ. Как против народа идти?