Глава 13. Ковшик

Прасковья налила хлебного квасу в деревянную чашку, поставила передо мной и пошла к двери, где у кадки стояли вёдра. Вернее, должны были стоять. А стояло только одно.

Я поняла, что сейчас будет, и зажмурилась. За те полторы суток, что прошли с моего похода к реке, она так и не обнаружила пропажу ведра.

— А второе-то ведро где?

Врать никакого смысла не было. Тем более, что Лукея наверняка уже рассказала эту историю всему селу, может быть, даже с подробностями, которых на самом деле не было.

— Утопила, — выдохнула я.

Прасковья посмотрела на меня.

— Как это — утопила? Нарочно, что ли?

Я замотала головой.

— Я воды хотела набрать, опустила его в прорубь. А оно меня вниз потянуло. Я вспомнила, как меня саму туда… Пальцы разжались, оно под лед ушло.

Хозяйка молчала.

— Я вам отдам, честное слово! Батюшка всякой снеди прислал. А я ему про ведро скажу, он и его пришлет. Ему же не жалко. В тереме, наверно, ведер много. А можно новое заказать. В деревне же их кто-то делает, правда?

Кажется, этим занимались бондари. И не из города же сюда такие вещи привозили.

— А бабы что? — вдруг спросила Прасковья. — Бабы-то видели?

— Видели, — кивнула я. — Одна сказала, что я ведром от водяного откупилась.

И тут хозяйка рассмеялась тем самым каркающим смехом, который я слышала от нее в первый день. Она смеялась так, что ей пришлось сесть на табурет и утирать глаза концом платка.

— Лукея, поди? — выдохнула она наконец.

— Она, — подтвердила я.

— Ну, теперь вся деревня знает, что ты водяному подарки носишь.

Мне стало немного легче. Раз смеется, значит, не сердится. А потом я вспомнила кое-что еще.

— Бабушка, а потом там мальчишка провалился, Митька. Я его коромыслом из воды вытащила. Только… — я понизила голос, хотя в избе никого, кроме нас, не было, — мне показалось, что его кто-то будто снизу подтолкнул. У меня бы самой сил не хватило. Я тащила его, тащила, а потом вдруг раз, и он на льду оказался. А в воде что-то повернулось и ушло вглубь. Что-то большое.

Смех у Прасковьи пропал, будто его ветром сдуло.

— Большое, говоришь?

— Я подумала, что рыба.

Она долго молчала, глядя на огонь в печи.

— Водяник, девка, подарков даром не берет. Ты ему ведро дала, он подарок принял, а за подарок отдариваться положено. Вот он и отдарился — мальца назад вытолкнул.

Да ерунда, конечно. Суеверие. А большое в воде, должно быть, рыба — щука или сом. Но вслух я этого не сказала.

— А ведро я у Ермолая выменяю. На муку, что твой батюшка прислал. А ты, гляди, второе не утопи. Мне вёдер на всех водяников не напастись.

Ночью я не могла уснуть. Прасковья давно похрапывала на печи, грела свои старые косточки. А за печью кто-то шуршал — я старалась думать, что это мыши. Сквозь щель в волоковом оконце тянуло холодом, и я почти до носа закуталась в одеяло.

Теперь мне думалось про то, что сказала мачеха. Свадьба на Масленице с первым на деревне кулачным бойцом. Это было совсем не то, о чём я мечтала. Здесь, в шестнадцатом веке, мне нужно было лишь переждать то время, которое потребуется нам с настоящей Ульяной Захаровой, для того, чтобы вернуться на свои места. А там уж со своими родными пусть она сама разбирается.

В голове крутились варианты, и все они были плохие. Бежать? Куда? Я не знала здесь ни дорог, ни людей. В лесу зимой я замерзну в первую же ночь, если меня раньше не съедят волки.

Оказаться от брака, который мне пытаются навязать? Ведь на венчании нужно будет мое согласие. Но тогда Аграфена опять «найдет» что-нибудь в сундуке, и меня снова объявят ведьмой и увезут в Москву, в сыск.

Признаться во всём Коршуну? Он и сам уже что-то подозревает, так что есть шанс, что он мне поверит. Но когда он узнает, что я попала сюда из двадцать первого века, то не захочет ли он от меня избавиться, чтобы я не рассказала кому-нибудь лишнего? Ведь я же знаю, сколько лет еще будет править Иоанн Васильевич, на кого он войной пойдет, какие реформы затеет.

От этих мыслей меня бросило в жар и захотелось пить. Я выбралась из-под одеяла. Пол был ледяным, и я поджала пальцы. Ночь была лунной, и в избе было не слишком темно.

Я добрела до ведра, зачерпнула ковшом воды, сделала несколько глотков.

А ведь я не сказала Прасковье про то, что там, на реке, в водном отражении я видела себя! Свое лицо, свои короткие волосы, родинку над губой. Конечно, всё это могло быть лишь плодом моего воображения, но я почему-то была уверена, что это мне отнюдь не показалось.

А что, если я снова посмотрю в воду? Вот прямо сейчас, ночью. Эта мысль так завладела моим умом, что снова лечь в кровать я уже не могла.

Я нашарила на печи лучину, запалила ее от углей, которые Прасковья присыпала золой. Получилось не сразу, но получилось. Ковш с водой я поставила на стол, сама села на лавку.