— Бабушка, милая, — тут я спохватилась, что до сих пор не знала имени своей собеседницы, — а может ли так быть, что Ульяна не умерла, а на моем месте в другом времени оказалась?

Старуха ответила не сразу, долго думала. Но кивнула.

— Должно быть, может.

Я не смогла сдержать облегченного вздоха. Домой! Скорей домой! А тут пусть со всем Ульяна сама разбирается. Она лучше найдет, что кому сказать.

— А как? Как мне вернуться домой? — я подалась вперед и теперь уже сама схватила знахарку за руку.

— Да кто ж тебе скажет, девка? — хмыкнула она. — Но только я так думаю — через воду ты сюда попала, через воду и обратно сможешь пройти.

— Через воду? Это что же, мне снова в прорубь прыгать? — вариант был слишком рискованный.

Да и если увидит кто, что я в реку сигаю, то от ведовства уже не отпереться.

— Не прорубь то была, — строго поправила старуха, — иордань.

Иордань? Значит, это была ночь на Крещение?

Глава 5. По воду

— Бабушка, а зовут-то вас как? — мне следовало спросить это гораздо раньше.

Она уже хлопотала у печи, готовя обед, а мне было стыдно, что я не могу ей помочь. Я попыталась подняться с кровати, но у меня закружилась голова.

Да и не сильна я была в тех занятиях, что было обычными в этом времени. Я не умела топить русскую печь, не умела прясть и вышивать. Да как вообще можно вести хозяйство, в котором нет ни стиральной машинки, ни аэрогриля?

— Прасковья Лександровна, — ответила она, ловко поддевая ухватом чугунок (у меня так никогда не получится!)

Должно быть, Лександровна означало «Александровна».

— А Коршунов он кто?

— Князь. И кромешник. Говорят, с самим государем Иоанном за одним столом сиживал.

— А кромешник это опричник? — решилась я уточнить?

— А хоть как их назови, лучше не станут, — одной фразой выразила свое к ним отношение хозяйка и принялась резать темный ржаной хлеб.

— Пойдем-ка исть, девка!

На сей раз встать у меня получилось. Пошатываясь, я дошла до стола, села на лавку.

Мяса на обед не было. Но были уха, вареная репа и соленые грибы. А еще топленое молоко и вкусные открытые пироги с ягодами, которые Прасковья Лександровна назвала сковородниками.

— Я помню, что Коршун на реке сказал, что ведовство — государево дело. Так почему же он оставил меня у вас, а не повез в столицу?

Мне было страшно думать о том, что за меня возьмется царский сыск. В тюрьмах здесь наверняка применялись пытки, под которыми скажешь что угодно, в том числе и признаешься в колдовстве.

— Да куда тебя бездыханную-то везти было? Да и по каким-то делам он с товарищами поспешал в другую сторону. Должно быть, на обратном пути заедут снова. Уж ты к тому времени придумай, что ему сказать.

— Да что я ему могу сказать, бабушка? — вздохнула я. — Я даже не знаю, как Ульяна с ним разговаривала, как обращалась к нему. Назову я его как-нибудь не так, и он сразу поймет, что я — не она. Он уже заподозрил неладное, сказал, что она плавать не умела и спросил, кто я.

Интересная всё-таки штука получилась — когда Ульяну в ведовстве обвинили, ведьмой она не была. Но сейчас в ее теле я. И я-то буду вести себя не так, как она, и это все заметят. И мое странное поведение лишь подтвердит их первоначальное обвинение.

Да, на Руси, в отличие от Западной Европы, инквизиции не было, и массово ведьм на кострах не жгли. Но даже если меня просто отправят в тюрьму, то приятного в этом мало.

— Ох, девка, тут я тебе не подскажу, — сочувственно покачала головой хозяйка.

Я ведь даже если кого из родных Улиных встречу, не признаю их. И на местности я тут не ориентируюсь. Я не знаю самых элементарных вещей — где местные жители берут дрова, где находится церковь, как тут принято здороваться.

— А Уля любила его?

Наверно, это был глупый вопрос. Если договоренность об их свадьбе была достигнута еще тогда, когда они были детьми, то их чувства друг к другу не имели никакого значения. Девушка не пошла бы против воли отца.

Но старушка вдруг кивнула.

— Как не любить? Любила. Без него ей свет белый был не мил. Они уж давно должны были быть ожениться, да каждый раз что-то срывалось — то жениха царь-батюшка вызвал, то невеста занедужила.

Значит, не сильно он на ней хотел жениться, раз за столько лет возможности не нашел. Но сейчас это было даже к лучшему. Куда хуже было бы его женой оказаться. А так, если выкручусь, пересижу тут, у бабы Прасковьи, до следующей Крещенской ночи. А там, может, и домой вернусь.

Через пару дней я решилась выйти на улицу. Замучила совесть — каждый раз, когда я видела, с каким трудом Прасковья Лександровна заносила в избу ведра с водой, я чувствовала себя паразитом. А вода здесь, увы, не текла из крана.

Хозяйку еще до рассвета позвали на тяжелые роды. В окно поскреблись, и мужской голос забубнил про Акулину, которая третий день не может разродиться. Прасковья, кряхтя, собрала узелок: травы, нож, чистые холстины.