Значит, я не ошиблась.

— А вы ей кто? Бабушка? Тетя?

— Окстись! — она замахала руками. — Какая я ей бабушка? Я — баба деревенская, а она боярышня. В травах я просто малость разбираюсь, вот и принесли ее ко мне, как она занедужила.

— Значит, отравили ее дома, — констатировала я.

И судя по тому, как дернулась моя собеседница, это тоже было правдой.

Глава 4. Как всё вернуть?

— Не вздумай сказать такое кому-то еще, — строго посмотрела на меня травница.

Это я понимала и сама. Если кто-то хотел избавиться от Ульяны, то моя болтовня заставит его предпринять новую попытку. Как только этот человек поймет, что я о чём-то догадываюсь, он тут же сделает всё, чтобы я замолчала. А я пока еще слишком слаба, чтобы ему противостоять.

Я говорила о нём в мужском лице, но это могла быть и женщина. Яд — это то орудие, которое доступно любому полу. Так что пусть этот человек думает, что я еще не оправилась от его удара.

Я кивнула, подтверждая, что поняла ее.

— Вот и ладно, — напряжение ушло с ее лица.

— А я как у вас оказалась? Я ничего не помню после того, как меня вытащили из проруби.

Разве боярскую дочь не должны были унести домой? Что там у боярина за дом — дворец, терем? Там всяко теплей и уютней, чем в простой деревенской избе.

Нет, на самом деле я была рада, что оказалась именно здесь. Там бы меня наверняка добили сразу. Но просто хотелось понять.

— Мачеха твоя, Аграфена Григорьевна, сказала, что ведьме в их доме не место. А поскольку Ульянка до вчерашнего утра у меня пребывала, тебя сюда и принесли.

— А почему ее сочли ведьмой?

Это был еще один вопрос, который меня сильно волновал. Вряд ли обвинение в колдовстве с меня уже снято. Это лишь временная передышка, которую мне дали после того, как Коршун сказал, что ведовство — государево дело. Но это означало лишь, что вопросы теперь мне будут задавать не мужики и бабы из деревни, а люди из царского или княжеского сыска. И мне нужно знать, как на них отвечать.

— Подумали, что она сестрицу свою извести решила.

— Сестрицу? — переспросила я.

Значит, у Ульяны есть еще и сестра.

— Ну, да, сестрицу по батюшке — Софию, дочку Аграфены Григорьевны, — кивнула знахарка.

— И почему же они так подумали?

— Софийка-то тоже, как и Ульянка, потравилась. Только полегче, конечно.

То есть, обе сестры отравились, но обвинили в отравлении ту, которая пострадала больше. Логика, конечно, странная. Но трудно ждать логичного поведения от людей, которые человека на ведовство через утопление проверяют. Выплыла — значит, ведьма, в костёр ее. Не выплыла — ну, прости, ошиблись.

— Травки тлетворные у Ули в светелке нашли, — ответила женщина на мой невысказанный вопрос. — И фигурку восковую, над которой она будто заговоры шептала.

Тлетворные? Ах, наверно, в этом времени еще не было слова «ядовитый».

Яд и фигурка в комнате были косвенными доказательствами, не прямыми. Их девушке могли подбросить. И так оно наверняка и было. Но разве это кого-то волнует?

— Но с чего бы Ульяне травить свою сестру? — удивилась я.

Старуха усмехнулась:

— Решили, что Уля ей жениха своего простить не смогла.

— Жениха? — эхом откликнулась я. — Это Коршун который?

Я вспомнила его холодные, почти ледяные глаза, и снова содрогнулась.

— Он самый. Павел Коршунов, — подтвердила травница. — Прежде-то Уля его невестой была. А теперь-то Софийка стала. Вот и подумали, что у Ульяны от обиды рассудок помутился и решилась она на ведовство.

А у меня в голове опять всё перепуталось. И картина, которая, вроде бы, только что чуть прояснилась, опять покрылась туманом.

— Подождите! Я думала, Коршун отказался от Ульяны как раз после того, как ее в ведовстве обвинили. А получается, что раньше?

— Раньше, раньше, — закивала старуха. — Сговор-то, чтобы их поженить, еще когда они детьми были, был заключен. А два ли, три ли года назад Коршунов-то по указу царя-батюшки на войну пошел. А Ульянка так за него переживала, что слегла от тоски. А когда с кровати поднялась, будто истаяла вся аки свечка. И с тех пор в прежние телеса так и не вернулась, всё болезная была. А Коршуну наследник нужен, сам он один в роду остался. Вот Аграфена и стала ему нашептывать, что, дескать, не надейся, Улька-то тебе сына не родит, а София — дело другое, у той кровь с молоком, румяна, как наливное яблочко.

— А что же батюшка Ульяны?

— А что батюшка? Тот давно мечтал с Коршуновыми породниться — род княжеский, богатый. И ему неважно, которая дочь за Павла выйдет. С Софийкой-то, должно быть, надежней показалось.

Я с трудом сдерживала негодование. В этой истории меня возмущали все — и отец Ульяны, который совсем не думал о ее интересах, и жених, который так легко променял ее на другую сестру.

Нет, распутывать всё это я не собиралась!