— Не понимаю, о чём вы, батюшка. Я опосля, — слово «опосля» я слышала когда-то в детстве, и оно показалось мне сейчас как раз уместным, — купания в ледяной воде мало что помню. Будто память мою… — я хотела сказать «стерли», но подумала, что он не поймет, — кто-то из моей головы выкинул.

— Эвоно как! — удивился он. — Ну, про искру, дочка, так сразу и не расскажешь.

С соседнего двора донесся до нас женский голос, кликавший ребятишек в избу, и папенька вздрогнул и будто спохватился.

— Ну, в другой раз договорим, дочка! — он кивнул и пошел к своим саням.

А я снова взялась за ведро.

К возвращению Прасковьи я уже прибралась в избе, намыла деревянную посуду. В доме стало ощутимо прохладно, но я еще боялась сама растапливать печь — ладно бы та была простой, тогда бы я попробовала, но к русской подступиться не решилась.

Хозяйка вернулась только к утру следующего дня — усталая, но довольная. Родился мальчик, и оба — и ребенок, и мать чувствовали себя хорошо.

Когда она начала растапливать печь, я старалась запомнить каждое ее действие. Вот она положила параллельно друг другу два полена, потом три полена поперек них, потом еще три сверху. Укладывала она дрова ухватом, и выходило это у нее восхитительно ловко. Но когда это попыталась сделать я сама, то едва не развалила всю эту башенку. Между поленьями она поместила бересту.

Но для меня еще более сложным оказалось добыть огонь. В двадцать первом веке я даже спички использовала редко, а тут еще не было и их. А высекать искры кресалом по кремню было тем еще удовольствием. Искры летели куда угодно, только не на мох, который, вроде бы, лежал рядом. Так что прежде, чем у меня получилось поджечь мох, я поранила пальцы.

— Вот чтобы каждый раз эдак не стараться, нужно угли-то в печи золой засыпать, чтоб они не прогорели, — поучала Прасковья. — Они и будут тлеть до утра. А утром только поворошить их, да подложить лучину али бересту.

Я пыталась запомнить каждое движение, но прекрасно понимала, что у меня так хорошо ни за что не получится.

Мы растопили печь и чуть пригнулись — печь топилась по-черному, и вылетавший из нее дым плотным слоем висел под потолком, чуть выше трав и веников. Он выходил на улицу через маленькие оконца, служившие вытяжками.

Это было не слишком удобно — потолок и верхние венцы были черными. Но, насколько я знала, такая печь без трубы почти все свое тепло отдавала дому, что позволяло экономить дрова. А еще дым дезинфицировал помещение, уничтожал грибок и паразитов, и делал бревна, из которых была сложена изба, более прочными.

Из курса истории я знала, что на Руси существовала и дымная подать — налог на дым, которые платили только те хозяйства, у которых была печь с трубой, что тоже не способствовало появлению изб, топившихся по-белому.

Когда печь была растоплена, я приступила к разговору. В утоплении ведра я всё еще не призналась, а сама Прасковья от усталости еще не заметила его отсутствия. Но начать я решила с другого.

— Прасковья Лександровна, а как моего здешнего папеньку зовут?

— Федором Ефимовичем, — усмехнулась она. — Захаровы вы. И род свой ведете уже много веков.

— А искра? — я зачем-то чуть понизила голос. — Что за искра в этом роду?

Конечно, Прасковья могла ничего об этом не знать. Вряд ли подобная информация распространялась за пределами терема. Но пока мне достаточно будет даже простых слухов.

Но она знала.

— Дар это.

Ну, что-то подобное я предполагала и сама. Вот только в чём он заключался?

— Видеть они могут то, что другие не видят.

Яснее мне не стало. А Прасковья не торопилась, говорила медленно.

— Вот идешь ты по лесу, грибы, скажем, собираешь. Наклонилась за обабком-то, а того не видишь, что возле него сам леший сидит. А они, Захаровы-то, видят.

Ох! Этого мне только не хватало!

— И Ульяна тоже видела? — это я спросила уже совсем шепотом.

Прасковья покачала головой.

— Нет. Эта искра не у всех Захаровых. У Ули ее как раз не было. А вот у Софийки она есть.

Значит, у Ульяны этого дара не было, а у ее сестры он есть. Может быть, именно поэтому Коршун ее и выбрал?

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Мама из другого мира. Хозяйка разорённого поместья"

Рина Вергина

Глава 11. Мачеха

Было ли мне обидно, что искра была не у Ульяны, а у ее сестры? Да, пожалуй. Но лишь самую малость.

Но прежде, чем я ощутила эту обиду, я успела удивиться тому, что про лешего Прасковья сказала так запросто, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. Как будто эти лешие под каждым кустом сидели.

— А Захаровы только леших видят или кого-то еще?

Прасковья пожала плечами:

— Да кто их разберет? Разве же они скажут? О таком говорить не принято. О таком больше молчат. Но, поди, не только лесовиков. Может, и суседков видят, и водяников. А то и кого еще.

Водяником она наверняка назвала водяного. А вот кого она назвала суседком?