— Суседок-то кто такой? — удивилась Прасковья, когда я спросила об этом вслух. — Дак ведь известно кто — тот, кто тут, в дому за печью живет.

Значит, это был домовой.

— Но суседка-то и я видала. Своим-то он, быват, и показывается. Я ему иной раз за печку-то краюшку хлеба кладу или молоко в плошку-то наливаю, чтобы сильно-то не серчал. А вот с лесовиком-то лучше не встречаться. А уж коли встретился, так нужно скорёхонько одежку снять да и надеть ее снова наизнанку и задом наперед.

Про такие способы оберега я слыхала и в двадцать первом веке, вот только тогда они воспринимались совсем по-другому. Впрочем, я и тут выслушала слова Прасковьи почти спокойно. Лесовиков и водяников, кажется, никто из жителей деревни не видел. А то, что их видели Захаровы, ни о чём не говорило. Может быть, это было ничем иным, как желанием боярской семьи как-то выделиться среди других. Вот и придумали себе эту искру. А на самом деле никаких тайных способностей у них и нет. Долго ли сделать вид, что ты кого-то приметил под кустом?

Но Прасковье я, конечно, об этом не сказала. Я всё равно не смогу ее переубедить, так зачем же с ней ссориться. Тем более, что ничего особенного она не делает. Ну, ставит молоко за печку, так разве есть от этого кому-то вред?

Жаль только, что подобные обереги не защищали от злых людей.

Когда на следующий день к дому Прасковьи подкатили уже знакомые мне сани, я подумала, что это кто-то из боярских слуг привез продукты и Ульянины наряды. Собственно, так оно и оказалось, но, помимо слуги, который втащил в избу сундук, через порог переступила и женщина лет сорока или сорока пяти. Она была красивая, статная.

На сей раз на ней не было кокошника, но даже если бы она приехала не на этих санях, я всё равно бы ее узнала — я видела ее на реке рядом с отцом Ульяны. А значит, это и была Аграфена Григорьевна.

Она перекрестилась на икону, стоявшую на божнице, а потом обвела взглядом избу. Мне показалось, что губы ее брезгливо скривились. Но вслед за этим на губах появилась улыбка. Наверно, ее радовало, что вместо того, чтобы находиться в боярском тереме, я жила в крестьянской избе.

— Ну, здравствуй, Ульянушка!

Я не знала, как Ульяна обращалась к мачехе, поэтому предпочла молча кивнуть. Но гостья, наверно, на теплые объятия и не рассчитывала.

— Федор Ефимович сказывал, ты уже по воду на реку ходила. Стало быть, на ноги поднялась. А вот сестрица твоя до сих пор лежит хворая.

Она произнесла это обвиняющим тоном.

— Вы, матушка, будто упрекаете меня в чём-то? — я решилась назвать ее матушкой, и судя по тому, что она не удивилась, так называла ее и сама Уля.

— Это уж тебе видней, виновна ты в чем или нет, — уклонилась она от прямого ответа. — Ну, да что было, то прошло. Коли не станешь ты боле препятствий Софии чинить, так и я на тебя зла держать не стану. Коршун ныне не твой жених, а ее.

— Это я знаю, матушка. Могу пообещать, что до самой их свадьбы подходить к сестре не стану. Только уж и вы меня не трожьте.

Чем скорее они поженятся, тем для всех будет лучше. София уедет из этих мест, да и у Коршуна не будет причин часто тут появляться. А в их отсутствие, может быть, и мачеха потеряет ко мне интерес.

В избу снова вошел слуга, который теперь нес наполненный чем-то мешок. И только когда он вышел, Аграфена сказала:

— Тогда, Ульяна, давай так уговоримся — я тебя трогать не стану, а ты сделаешь то, что мы с Федором Ефимовичем тебе велим.

— И что же вам нужно, матушка?

Не думала же она, что я соглашусь, не узнав толком, что им от меня требовалось?

— Замуж ты выйдешь.

— Что? — ахнула я. — Да вы же сами говорили, что хворая я, чтобы замуж выходить.

Нет уж, замуж я не собиралась.

— Для князя Коршунова хворая, — уточнила Аграфена. — А для другого сгодишься. Жених-то не кота в мешке берет. И раз согласен, стало быть, так тому и быть.

Жених согласен? Да когда они успели с ним договориться?

— Жених? Да кто он?

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Мама-попаданка. Я верну свою дочь!"

Елена Белильщикова

Глава 12. Жених

Аграфена ответила не сразу. Сначала неторопливо расправила складки на шубе, словно давая мне время приготовиться.

— Тимофей, Никифора-старосты сын.

Имя мне ничего не сказало. Но у печи что-то звякнуло — Прасковья Лександровна выронила ухват. Значит, ей это что-то говорило.

— Старосты? — переспросила я.

— Парень видный, — продолжала мачеха таким тоном, каким расхваливают на ярмарке быка. — Первый на селе кулачный боец. На Масленицу как стенка на стенку пойдут, так против него никто не устоит.

Прекрасно! О таком муже я как раз и «мечтала». Я почему-то сразу вспомнила «Домострой». Мужу там дозволялось «учить» жену — и вот кандидат с талантом махать кулаками.

— Матушка, — я изо всех сил старалась говорить спокойно, — но ведь это мезальянс.

Аграфена моргнула.