Пальцы разжались сами. Ведро булькнуло, качнулось, нырнуло под край льда и пропало. Бабы хором ахнули.

— Водяному отдала, — с мрачным удовольствием сказала Марфа. — Откупилась. Я ж говорила.

— Это ведро Прасковьи, — сказала я, глядя в прорубь.

И как я теперь покажусь ей на глаза? Нечего сказать, помогла по хозяйству.

И тут где-то неподалеку закричал ребенок. Крик был тонкий, короткий и сразу оборвался. Я обернулась. Метрах в тридцати из полыньи торчала голова в меховой шапке, и две руки цеплялись за край. Край обламывался, руки цеплялись снова.

— Митька! — завопила молодая баба и бросилась туда напрямик. — Митенька!

Я успела схватить ее за рукав.

— Стой! Провалишься, двоих тащить придется!

— Пусти, ведьма!

Она не хотела понимать, что раз лед в том месте не выдержал ребенка, то не выдержит и ее саму.

— Беги за мужиками! — я толкнула ее к берегу. — Пусть тащат верёвку, багор, жерди, что найдут!

Она застыла на миг, а потом побежала. И остальные припустили за ней. А я осталась на льду одна с коромыслом в руках.

В школе на уроках ОБЖ нас учили, как действовать в подобной ситуации — лечь, распределить вес и тихонько ползти, протягивая не руку, а какой-нибудь предмет. Коромысло как раз сгодится.

Я легла на живот, ото льда веяло холодом даже сквозь тулуп. Но я поползла, толкая перед собой коромысло. Лёд тонко поскрипывал, и у меня затряслись руки.

Мальчишке было лет семь. Глаза огромные, а губы белые. Дальше ползти нельзя, иначе я тоже окажусь в воде.

— Не лезь на край! — крикнула я. — Хватайся за коромысло!

Он ухватился, я потянула. Шло тяжело — одежда мальчишки намокла и весила, должно быть, не меньше, чем он сам.

— Бей ногами по воде! Ложись на лёд!

Он выбрался на лёд грудью, потом животом. Край треснул, Митька соскользнул обратно, на миг погрузился в воду, но забарахтался с удвоенной силой. Но крюк из рук не выпускал.

Я тянула его изо всех сил, а руки у Ульяны были слабые, тонкие. Такими руками только пяльца да иголку держать.

И вдруг стало легче, будто кто-то подтолкнул мальчишку снизу. Он вылетел на лёд как пробка. Я поползла назад, волоча и коромысло, и Митьку. И только когда мы добрались до крепкого льда, я встала на четвереньки и обернулась.

В черной воде полыньи что-то медленно повернулось и ушло вглубь. Что-то большое.

Рыба, наверно. Конечно, рыба.

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Мама-попаданка и лавка маленьких чудес"

Александра Каплунова

Глава 7. Оговорка

С берега уже бежали мужики с баграми, бабы, собаки. Впереди нёсся тот самый рыжебородый мужик, что недавно пытался меня утопить. Увидев меня, он встал как вкопанный.

Мать подхватила Митьку, завыла, принялась тереть ему снегом лицо.

— Ему в тёплую избу нужно. Всё мокрое снять, замотать в сухое. И на печь не сразу, пусть сначала рядом посидит. И напоите его чем-нибудь теплым и сладким.

Женщина поклонилась неловко.

— Спаси тебя Бог, боярышня, — тихо сказала она.

Спасибо в этом мире мне сказали впервые. Я так растерялась, что ничего не ответила.

— Она на брюхе по льду ползла, — громко сказала Лукея у меня за спиной. — Ровно гадюка болотная.

— Пока ты, Лукея, на берегу стояла, она мальца из воды вытащила, — вдруг буркнул рыжебородый.

Смотрел он при этом не на нее, а на меня.

Митьку унесли домой, а вскоре разошлась и вся толпа. Даже Лукея, подхватив явно не достиранное белье, засеменила прочь. На льду остались только я и одно ведро Прасковьи.

Я вернулась к проруби. Руки тряслись, тулуп спереди намок и начал дубеть. Нужно было набрать воды и скорее идти домой. Я встала на колени у края, набираясь храбрости, чтобы опустить в полынью ведро.

Солнце зашло за облако, и прорубь превратилась в темное зеркало. И я когда я наклонилась над водой, то увидела отражение. Только сейчас на меня из реки смотрела не Ульяна.

Из воды глядело на меня моё собственное лицо: короткие волосы, родинка над губой. А глаза были испуганно распахнуты. Позади меня в воде горел яркий электрический свет. Больничная палата! Девушка в отражении вдруг медленно подняла руку и перекрестилась. Двумя перстами.

Я отшатнулась и села на лёд. И что только не привидится от волнения?

— Ты хоть не утопиться надумала?

Голос раздался сверху, с берега. Я подняла голову — возле того места, где тропинка спускалась с угора, на вороном коне сидел Коршун.

На сей раз я всё-таки набрала воды. Ведь именно так поступила бы настоящая Ульяна. И даже хорошо, что ведро было только одно. Если бы их было два, мне пришлось бы повесить их на коромысло, а я не была уверена, что смогла бы донести их так до дома. А так я подхватила в одну руку коромысло, а в другую ведро и бодро зашагала по тропинке.

Вернее, это мне казалось, что бодро, а как оно было на самом деле, сказать было трудно.