— Дверь никому не отпирай, — сказала она уже с порога. — Достань потом щи из печи, поешь. И на улицу носа не кажи. Нечего пока людям глаза мозолить.

Я честно собиралась сидеть тихо. Но коса… Коса у Ульяны была до пояса, толщиной в руку. И волосы были не мыты уже несколько дней.

И я решила, что помою только косу. Но когда помыла голову, захотелось помыться и самой. Благо, что чистая рубаха у меня была. Да и вообще одежды у боярской дочери тут хватало. Была ли у хозяйки баня, я не знала, поэтому решила ополоснуться в избе. Конечно, наплескала воды на пол, так что помыла и пол.

Так и оказалось, что в ведрах совсем не осталось воды. А Прасковья, возможно, вернется от роженицы только ночью. Не пойдет же она в потёмках за водой? То-то она меня за чистую косу «похвалит».

Нет, пора мне и самой сделать что-то полезное. Хватит на чужой шее сидеть. Рано или поздно мне придется выйти из дома. Так почему бы не сейчас?

Одевалась я долго. В прошлый раз я была на улице в одной сорочке, но сейчас утеплилась основательно — шерстяной платок, овчинный тулуп, варежки. Дольше пришлось повозиться с обувью, потому что ни сапог, ни валенок я не нашла. Зато тут были лапти!

То, что в них ходили летом, я знала. Но не зимой же! Оказалось, что и зимой. И это как раз оказались зимние лапти. Только прежде, чем надеть их, нужно было намотать на ногу шерстяную портянку. Худо-бедно справилась и с этим.

Ну, вот, не так и страшно. А уж с коромыслом я как-нибудь управлюсь, правда? Ну, что может быть хитрого, чтобы сходить с вёдрами к проруби на реке? С этим наверняка справится даже ребенок.

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Пять детей вдовы Коваль"

Арина Теплова

Глава 6. (Не)хитрое дело

Я вышла на крыльцо и зажмурилась — так ярко было от белого снега. Мороз щипал ноздри. Изба Прасковьи стояла на отшибе, у самого леса, и вниз, к реке, вела натоптанная тропа. Где-то мычала корова, где-то стучал топор. Обычный день.

В кино женщины с коромыслом ходили будто лебедушки. Не ходили даже, а словно плыли. Но даже сейчас, когда на нём висели всего лишь пустые ведра, идти было не так-то просто. Ведра раскачивались, норовили слететь с крючков.

Я шла и считала шаги, чтобы не думать о реке. Сто двадцать. Сто двадцать один. Не думать о том, как холодная вода входит в горло. Сто двадцать два.

Ниже по берегу, у церкви, по-прежнему стоял ледяной крест, уже припорошенный снегом. Воспоминания накатили с такой силой, что стало трудно дышать.

К счастью, воду брали не там. Выше по течению темнела другая прорубь, поменьше, обставленная вешками. Лёд вокруг нее был утоптан чуть не до зеркального блеска. Три бабы с корзинами полоскали там бельё. Деревянный брусок с ручкой (я видала такие в музее) шлёпал по мокрому холсту, над водой висел пар, а бабы спорили так громко и весело, что я почти успокоилась.

— Здравствуйте! — бодро сказала я.

Брусок замер в воздухе. Самая молодая из прачек выронила рубаху, и ту тут же потащило течением к краю льда. Девка выхватила ее в последний миг, не сводя с меня глаз. Стало так тихо, что было слышно, как капает с белья вода.

Значит, «здравствуйте», не годится. Я судорожно перебирала всё, что знала о Руси этого или более раннего времени. Два семестра истории государства и права, несколько фильмов (особенно к месту был «Иван Васильевич меняет профессию») и мультики про трёх богатырей (но говорящего коня-советчика у меня тут не было).

— Бог в помощь! — поправилась я.

— Спаси Бог! — отозвалась старшая, дородная баба в синем платке. И тут же, спохватившись, перекрестилась двумя перстами.

Остальные, на всякий случай, сделали то же самое.

Я сделала шаг к проруби. Бабы мгновенно расступились, словно я была чумной.

— Сама воду носит, — шепнула молодая. — Боярская дочь, а с коромыслом.

— Какая она теперь боярская? Аграфена Григорьевна, сказывают, и на порог ее не велела пускать.

— А может, ее к воде тянет? — прошелестела третья, сухая и остроносая. — Водяной, бают, своих не отпускает. Кого раз взял, тот всё одно к нему воротится.

— Тьфу на тебя, Лукея!

— А что «тьфу»? Ты погляди, как ступает. Будто земли не чует.

Ступала я так потому, что лапти скользили по льду. Но объяснять не стала.

Я опустила ведро в прорубь. Оно легло на бок. Вода хлынула внутрь, веревочную ручку рвануло. Ведро потянуло вниз, а вместе с ним, показалось мне, и меня. Черная вода качнулась у самых ног. И меня снова накрыло воспоминаниями.

Сначала вспомнилась первая полынья. Мне девять лет, речка, тонкий лёд, и мальчишки орут: «Слабо?» Тогда меня вытащили за капюшон зимнего пальто (до сих пор помню, что оно было зеленого цвета), а я потом год не могла подойти не то, что к реке, а даже к наполненной ванне.

Потом вспомнилась та прорубь, что была неделю назад: пятерня в волосах, веревка, зеленый лед над головой.