Очнулась я уже не на берегу, а в крестьянской избе, и это тоже показалось мне странным. Народ говорил, что я боярская дочь. А боярский терем так точно выглядеть не мог.

Бревна в избе и на потолке, и на стенах были темные, а единственным источником света было небольшое окошко, затянутое то ли слюдой, то ли бычьим пузырем (я в этом разбиралась плохо). Видела только, что это было не стекло. В с трудом пробивавшемся через окно потоке солнечных лучей плясали пылинки.

Под самым потолком на деревянных жердях были развешаны пучки сушеных трав, кореньев и банных веников. Значительную часть избы занимала русская печь. На ее приступке и на полках рядом с ней стояли глиняные крынки, горшки и кувшины.

Мебель была простой — деревянная кровать, на которой я и лежала, лавка вдоль стены, стол, пара табуретов. На одном из них сейчас сидела незнакомая мне старая женщина. Очень старая. Темное морщинистое лицо с крючковатым носом было обрамлено седыми прядями, что выбивались из-под платка.

Вот она-то как раз была похожа на ведьму. А может быть, этой самой ведьмой и была. Теперь я уже ничему не удивлялась.

— Ты кто, дитятко? — хрипловатым голосом спросила она.

Рука ее — натруженная, жилистая — коснулась моей руки.

Я попыталась вспомнить всё то, что произошло на реке. Как же звали девушку, за которую меня сейчас принимали? Имя у нее было какое-то старорусское. Фаина? Анфиса? Ульяна!

— Ульяна я! — я еще не привыкла к своему новому голосу, и он показался мне таким же хриплым, как и у моей собеседницы.

А старух вдруг залилась каркающим смехом.

— Не ври, девка! Кого другого, может, и обманешь. Но только не меня. Ульянка-то уж не жилец была. Когда ее на реку потащили, она уж в беспамятство провалилась. Я думала, до иордани донести не успеют, как она дух испустит.

Значит, эта старуха знала Ульяну очень хорошо. И что бы я ей сейчас ни сказала, она мне не поверит. Да и что я могла ей сказать? Я не знала ничего, кроме того, что услышала на реке. Что была Ульяна дочерью боярина и невестой Коршуна, но, когда обвинили ее в колдовстве, отказались от нее и отец, и жених.

Я понятия не имела, сколько лет ей было, были ли у нее братья или сёстры, что она любила есть и что любила делать. Да я даже перекреститься не смогла так, как тут было принято. Кого с такими исходными данными я смогу обмануть?

— Я не знаю, как я сюда попала, — выдохнула я.

На глазах выступили слёзы, и лицо сидевшей рядом старушки сразу расплылось.

Лучше уж я признаюсь во всём ей. Тут хотя бы нету толпы, которая хотела меня утопить или сжечь. И нету кромешников, которые пугали меня ничуть не меньше.

А эта женщина, кажется, Ульяну любила. И меня ведьмой не считала, раз назвала дитятком. И несмотря на свой ведьминский вид, она показалась мне заслуживающей доверия.

— Я потеряла сознание, когда лежала в больнице, — принялась объяснять я. И тут же спохватилась, что в глухой деревне, должно быть, не знают, что такое больница. — В госпитале, то есть. В лечебнице. А пришла в себя уже в проруби.

Слёзы уже высохли, и я снова видела лицо старухи отчетливо.

— Вот ведь оно как бывает… — протянула она. — Сказал бы кто, не поверила. Ты сама из какого сословия будешь? Боярышня тоже? Али, может, княжна?

Я замотала головой.

— Нет. Там, где я жила, ни бояр, ни князей уже нет. И никаких сословий тоже. Все люди равны перед законом.

На самом деле это было не совсем так, но касаться частностей не имело никакого смысла.

— Ну-ка! — изумилась она. — А куда же бояре делись?

Я не знала, как ответить на ее вопрос. Да и возможно ли было вообще это объяснить человеку, который жил в царское время? А может, оно и царским еще не стало? В каком году у нас первый царь появился? Кажется, в тысяча пятьсот сорок седьмом году.

Историю я любила и знала неплохо. Особенно историю государства и права, которую, чтобы сдать экзамен на первом курсе, пришлось заучивать наизусть.

— А уравняли их с простым народом! — выдала я, не придумав ничего другого.

— Эвона как!

Мне показалось, что она мне не вполне поверила, но я ее за это ничуть не осудила. Для человека ее времени такой рассказ звучал невероятно.

— А что с Ульяной случилось? — о том, как всё устроено в двадцать первом веке, мы могли с ней поговорить и потом. А сейчас нужно было обсудить куда более важный вопрос.

Старушка сразу помрачнела. Будто тень легла на ее и без того смуглое лицо.

— Не знаю я! — она ответила слишком резко. — Занемогла она отчего-то, слегла да и не поднялась уже.

— Ни с того, ни с сего занемогла? — прищурилась я.

— Может, простыла. Может, лихорадку от кого подхватила, — женщина явно не хотела это обсуждать. — Да и какая теперь разница?

Но разница всё-таки была, и мы обе это понимали.

— Ее отравили, да?

— Что ты мелешь, дуреха? — старуха сердито затрясла головой.

В мутноватых глазах ее плескался страх.