Меня передернуло. Снова вспомнились мачехины слова. «Мало ли что в сундуке найтись может».

— Жених от нее отказался, — продолжала женщина. — Отец едва со двора не прогнал.

— А вы? — тихо спросила я.

— А я за ее жениха вышла. Только краденое счастье не греет. Пил он, меня бил. Детей Бог не дал. А я не на себя злилась, на нее. Что меня никто не любил, а ее любили.

Зачем она мне всё это рассказывала? Искала сочувствия? Но у меня не было его к ней. А она продолжала.

Когда она умирала, сестра пришла к ней сама.

— А я к стене отвернулась, — сказала лешачиха. — Знала ведь, что помираю, а всё равно прощения попросить не смогла. Одно слово и надо было сказать — прости. А я не сказала. Так со злобой в душе и померла. Земля меня не приняла, девка. Лес принял.

Я молчала. Что тут было говорить?

— Каждую зиму я к ее избе прихожу, к самому плетню. Собаки воют, а она меня не видит, не чует. Вот и хотела бы перед ней повиниться, а не могу.

Нет, всё-таки жалость в моем сердце шевельнулась.

— Вы хотите, чтобы я передала ей ваши слова? — догадалась я.

Почему-то вспомнились фильм «Привидение» и Вупи Голдберг, к которой обратились с такой же просьбой.

А женщина подняла на меня болотного цвета глаза.

— Да, скажи ей, что я корешки подложила. Со зла, с зависти. Скажи, что столько лет каюсь, пусть простит. Может, тогда меня отпустят.

Она полезла за пазуху и достала ленту с вышивкой на концах. Наверно, та была когда-то ярко-алого цвета, но уже выцвела до бледно-розового.

— Она это вышивала. Я ленту из сундука взяла, когда корешки подкладывала. Отдай ей, по ленте поверит.

Но я смотрела на ленту и не брала.

— Вы хотите, чтобы я пошла к незнакомой женщине и сказала ей, что видела ее сестру, которая умерла много лет назад? Меня здесь и так считают ведьмой. А за это и вовсе утопят без суда и следствия.

Ответить она не успела. На деревенской церкви зазвонили колокола. И женщина, с которой я разговаривала, вмиг исчезла. Я даже не успела спросить, как зовут ее сестру.

Женщина исчезла, а лента осталась — она теперь лежала на снегу. Я еще подумала, поднимать или нет, но всё же наклонилась и подняла, положила в карман.

А потом я увидела тропу, что шла между елками. И я точно знала, что еще минуту назад ее там не было. По тропе я и вернулась домой.

Прасковья стояла на крыльце с лучиной в руке. Увидела меня, шумно выдохнула. А потом увидела, что у меня тулуп вывернут наизнанку (я с перепугу забыла его по нормальному надеть), и всё поняла сама.

— Водил? — спросила она.

— Заблудилась, — сказала я.— Сошла с тропы и закружила. А про тулуп мне бабушка в детстве рассказывала, вот и сделала так на всякий случай.

Говорить про лешачиху почему-то не хотелось. Я пока еще сама не поняла, хочу ли я, чтобы кто-то знал про то, что у меня искра появилась. Пусть лучше не знает никто. Наш преподаватель по уголовному праву в универе называл это «правом не свидетельствовать против себя».

— Ну, иди в избу, — вздохнула Прасковья. — Только порог переступай левой ногой, а тулуп скинь в сенях. Обратно не выворачивай, пусть до утра так лежит.

Я послушалась. Пока я раздевалась, Прасковья взяла щепоть соли из берестяной солонки, бросила ее в печь и что-то прошептала. Огонь затрещал и на миг вспыхнул синим.

— Это зачем?

— Чтоб то, что с тобой из лесу пришло, в лесу и осталось. Садись есть, щи стынут.

Когда после ужина я забралась в постель, то стала вспоминать каждое слово, что было произнесено в лесу. Для того, чтобы я могла найти сестру лешачихи, исходных данных было слишком мало. Я даже не знала, сколько лет прошло с тех пор. И ни одного имени она не назвала.

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Одинокий отец ищет бонну"

Алина Углицкая

Глава 16. Сватовство

Накануне прихода сватов Прасковья прям загоняла меня по хозяйству. Я вымела пол, протерла лавки, выскребла стол ножом так, что дерево на столешнице стало казаться почти новым. Прасковья достала из сундука вышитое полотенце и повесила его на божницу, под иконы.

Мне казалось странным, что сватовство должно было состояться в ее избе. Разве сваты не должны были бы прийти в дом родителей Ульяны? Неужели мачеха так боялась, что я могу навредить ее дочери?

— А как вообще проходит сватовство? — спросила я. — Ну, по порядку. Что они скажут, что я должна ответить?

Прасковья посмотрела на меня как на ненормальную.

— Неужто сватовства не видала?

Я развела руками.

— У нас, бабушка, свататься не принято. Мы без этого привыкли обходиться.

Она неодобрительно головой покачала, но объяснять начала.