Я понимала, что выгляжу глупо. Сижу и пялюсь на воду. А ведь прежде я решительно не понимала тех, кто гадал на Святках. Хотя я же не гадаю.

Сначала ничего не происходило. В воде отражалось только мое нынешнее лицо, закопченные балки потолка да дрожащий огонек лучины. Я смотрела, пока глаза не начали слезиться.

Но вдруг огонек перестал дрожать. Он стал ровным и белым, а потом словно растекся по всей поверхности.

И я увидела зеркало. А из зеркала на меня смотрела… я. Та, которой я была еще совсем недавно. Только волосы чуть отросли, а на лице было такое выражение, которого я у себя совсем не помнила — растерянное, испуганное.

Ульяна! Она стояла перед зеркалом в моей ванной комнате и осторожно, одним пальцем трогала кран. Потом, видимо, нажала слишком сильно, и из крана ударила струя. Девушка отпрыгнула и перекрестилась. А губы у нее зашевелились — кажется, она молилась.

Я не смогла сдержать улыбку. Я тут воюю с кресалом и коромыслом, а она с краном. Каждому своё.

Раковина медленно наполнилась водой. Ульяна наклонилась над ней, посмотреть, куда уходит вода из этой чудной посудины. И увидела меня.

Она замерла, я тоже. Мы так и смотрели друг на друга сквозь воду, через пять веков.

Я опомнилась первой. Медленно, чтобы она могла прочесть по губам, произнесла:

— Ульяна!

Ее глаза распахнулись еще шире. Она кивнула. Во взгляде ее мелькнул вопрос, который ей даже не нужно было озвучивать. Но у меня не было на него ответа. Я сама не знала, как так вышло, что мы поменялись местами.

Она поняла. По ее щекам (вернее, по моим) потекли слёзы.

Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Шанс для попаданки. Мама под запретом"

Валентин Денисов

Глава 14. Иррациональные доказательства

Она протянула руку к воде, и я тоже. Наши пальцы почти соприкоснулись.

И тут слезинка с моей щеки упала в ковшик. По воде пошли круги, и всё исчезло — и раковина, и Ульяна.

— Нет! — вцепилась я в края ковша. — Нет-нет-нет, верни!

— Всё уже, не воротишь! — раздался за спиной хриплый голос.

Я обернулась. Я и не заметила, как Прасковья слезла с печи. Теперь она стояла позади меня в одной рубахе и смотрела не на меня, а на ковш.

— Воду на ночь открытой не оставляют, — сказала она. — И в воду ночью не глядят. Вода, девка, она в обе стороны смотрит. Ты туда, она оттуда. И не всегда там тот, кого ты звал.

— Я видела ее! — прошептала я. — Ульяну! Она там, у меня!

Прасковья подошла, взяла ковшик и выплеснула воду обратно в ведро. При этом она бормотала что-то себе под нос. Потом коротко бросила:

— Спать ложись! Утро вечера мудренее.

И снова, кряхтя, полезла на печь.

Утром Прасковья про ковш не сказала ни слова. Когда я проснулась, она уже возилась у печи, гремела горшками и ворчала, что дрова сырые. Словно ночью ничего и не было.

— Я пройдусь маленько, — я стала одеваться.

Мне нужно было о многом подумать. А думалось у меня всегда лучше на ходу. Перед экзаменами я обычно кругами ходила по парку, что был рядом с домом. Здесь парка не было, зато был лес.

Прасковья обернулась, держа ухват.

— Только по затесям ходи, с тропы не сворачивай. И если окликнет кто, не отзывайся.

Да кто мог меня окликнуть в лесу? Была зима, не лето. Вряд ли кто-то из деревенских шастает в морозы среди елок да сосен.

Я рассмеялась:

— А если это вы меня кричать станете?

— Я тебя по имени не зову, — отрезала Прасковья. — Я тебя девкой зову.

А ведь и правда, она ни разу не назвала меня Ульяной.

В лесу оказалось тихо. Так тихо, что мне стало страшно. Но на стволах деревьев белели те самые затеси — зарубки топором, о которых говорила Прасковья, и я послушно шла именно по ним, как по навигатору.

Я по колено проваливалась в снег, но думать на ходу и в самом деле стало легче.

Итак, мы имеем две стороны: защиты и обвинения. В защите я одна — без адвоката и без малейшего понятия о здешнем праве. И если меня потащат в суд и обвинят в колдовстве, то смогу ли я что-то сказать в свое оправдание?

А вот позиции другой стороны сильны, и мои обвинители находятся совсем в другой весовой категории: мачеха-боярыня да бывший жених из свиты самого царя. Кому на суде поверят — мне или им? Ответ очевиден.

— Ульянушка-а!

Голос был женский, протяжный и ласковый. Я уже открыла рот, чтобы отозваться, но вспомнила слова Прасковьи. «Ежели кто по имени окликнет…»

Это бабы, сказала я себе. Должно быть, пошли за хворостом и перекликаются, боясь заблудиться. Мало ли в деревне Ульян.

— Ульянушка-а-а!

Теперь голос донесся уже с другой стороны. И мне показалось, что он стал ближе.

Я развернулась и пошла обратно по своим следам. Хотела бы побежать, но глубокий снег не давал. Минут через десять я вышла к березе с обломанной, похожей на рогатку верхушке. Хорошая приметная береза, и я ее уже видела. Дважды.