Почему так, непонятно, то ли мелочь не успела набрать жира на зимовку и добирает, то ли у нее свой распорядок, но от окна с багром мы отошли подальше, и дальше по трясине двигались уже совсем иначе, тыкали палкой не только в кочку, но и в воду рядом, и Вельт шел первым, не убирая ножа, а шутки кончились сами собой.

Второе окно нашлось шагов через двести, пошире, и его он одобрил, здоровая, по его словам, сидела здесь еще летом, и волосков в воде не видать.

— Сюда не падать, — предупредил Вельт. — Мелких тут нет, но и дна тоже.

Рог я поставил на твердом, в кочку на краю, где мох держится на корнях ивняка, и сразу пустил поток в воду, даже поуже чем в пруду, уже отработанным движением.

Пошло с первой же единицы, окно замутилось от края, и вскоре оттуда показался корень не толще жерди, покачался и лег на поверхность.

Началась настоящая рыбалка, корни шли один за другим, рыбаки завели вдоль края сеть и подводили их к твердому, багор снимал те, что держались посередине, а на мху их укладывали рядком. Я переставлял рог по краю окна и вел поток то влево, то вправо, и каждый раз оттуда что-нибудь поднималось, восьмой, двенадцатый.

Один из мужиков, которому багра не досталось, привязал к своей палке сучок крюком и теперь цеплял им то, до чего сеть не дотягивалась. Болотные корни против наших мелочь, самый толстый с бедро, зато чистые и всплывают охотнее, ил их тут засосать не успел, лежали, видно, неглубоко.

— Пошла, пошла! — орал звонкий, подтягивая сеть, и бастовать в этот момент он явно забыл. Мы перешли уже к пятому омуту и сразу принялись выуживать добычу.

Увлеклись все, и я в том числе, рог гудел почти без перерыва, единички уходили по одной, и я не считал, сколько их уже ушло, потому что очередной корень всякий раз оказывался важнее арифметики. Так что когда на багре повисло что-то по-настоящему тяжелое, никто ничего не заподозрил, решили, что добрались до самого толстого.

Тянули всей гурьбой, веревку завели на древко, и на нее встали человек восемь, а оно шло туго, и с каждым рывком из воды поднимался бурый горб, с которого стекала грязь.

— Здоровое какое! — обрадовались у веревки.

Выволокли его на мох последним рывком, а горб вдруг зашевелился, не щупальце это было, а вся она целиком, живая мелкая волосянка размером с мешок муки, с присосками по брюху и с бородой волосков, которые тут же поползли по мху во все стороны, нащупывая, за что бы зацепиться. А на спине у нее, вцепившись лапками, сидел еле светящийся волосян и смотрел на нас так, будто мы к нему без стука вломились.

— Кве? — осведомился он.

Народ отскочил от этого хозяйства шагов на пять, кто-то запутался в собственной сети, а один из волосков успел обхватить чей-то лапоть и потянул к себе вместе с ногой, пока Вельт не перехватил его ножом вплотную к туше. Сама она на твердом оказалась беспомощной, корни у нее короткие, упереться не во что, и возилась она на мху кверху брюхом, причмокивая присосками.

— Жених, — я кивнул на волосяна. — Зимовать остался. Не все, выходит, вовремя уходят домой.

— Так может, обратно ее? — подал голос рыбак из-за спин. — Пусть дальше спит.

— Она и не спала, — Вельт присел над добычей и разглядывал ее долго, с удовольствием. — Вон, волоски даже смотать не успела, только собиралась на зимовку с муженьком.

Сбрасывать ее назад жалко, живая волосянка это редкость, и я прикинул, куда ее деть, но в пруд нельзя, Эдвин объяснял еще тогда, когда мы ходили за женихом, что волосянку волосянка сожрет, а наша сейчас такого размера, что эту проглотит и не проснется.

— В бочку посадим что ли, — предложил здоровяк, который к тому времени уже отжал штаны и больше не жаловался.

— Да, можно, — согласился я.

— Записываю как одну? — уточнил Корш. — Или с женихом две?

— Одну, жених не считается, — рассудил я.

В бочку, с водой и рыбьими потрохами, и будет жить, а то гнилоход в деревне всего один и сидит у себя в яме, а от моего стола до него еще дойти надо. Пусть будет домашний измельчитель отходов, стоит в углу, кушает очистки, а если удастся еще и пару волосков с нее снять, то и вовсе окупится. Жениха, так и быть, оставим ей, раз уж он сам выбрал.

Сетью ее укрыли вместе с кавалером, сверху навалили мокрого мха, присоски на воздухе быстро сдают, и подвесили на палку между двумя мужиками, которые тут же начали спорить, кому идти впереди. Корш насчитал на мху тридцать один крупный корень и вязанку мелких.

Мне же не дает покоя другое, пруд наш спит до весны, и волоса с него до оттепели не будет, а веревки у нас уходят быстрее, чем их вьют, кабель и того шустрее. Нужен крытый теплый пруд, чтобы и зимой добывать волос, вот с такой, которую сейчас несут на палке, или с еще одной, только посерьезнее...

Обшарили мы потом еще несколько омутов, и мужик с самодельным крюком к концу так набил руку, что подцеплял корень раньше, чем тот успевал лечь на воду.