Сам он ушел окольными путями, вниз, к реке, через склады, где его знает каждая собака и ни одна не залаяла, и выскочил к поместью, когда в груди не осталось ни дыхания, ни Основы. Ворота за ним затворили, на засов налегли двое, а он привалился к створке и наконец перевел дух.

Какой бы Кральд ни был сильный, врываться сюда он не посмеет. Поместье рода считается землей Кнорров, туда не заходит городская стража и не ступает лорд, так велит уложение, которому больше лет, чем самому Северану. Должен будет вызвать наместника и разбираться с ним, таковы законы, и даже сам Рагдар вряд ли рискнет так ссориться с родом.

Гвардия во дворе уже строилась, кто в чем, с копьями наперевес, и Дорт на бегу бросил, чтобы ворота подперли бревном, просто на всякий случай, за столько лет он выучился не верить даже старым бумагам. Наместник ждал в нижнем зале с шелковым платком наготове, видно, под локон. Перстни у него на всех пальцах, и не для красоты, в каждом Основы больше, чем в половине отряда, Дорт когда-то видел, как он одним движением усадил на пол купца, который повысил голос, и с тех пор на его руки старался не смотреть.

— Не вышло, — выдохнул он. — Он спал у дочки, в броне.

— Сюда он не сунется, — наместник даже не привстал и сложил платок обратно. — Утром пришлет человека, и мы устраним недопонимание. Река ему тоже нужна.

Бах! Ворота вылетели щепками, и в них ворвался Кральд, и сразу принялся всё рубить. Гвардейцы, двери, мебель, всё в труху. Наместника латной перчаткой по морде. И вот вроде знатный род, практик высокой ступени, но объятый синим пламенем кулак вбил нос внутрь и даже не остановился.

Где-то вдалеке бил набат, стражники поднимались по тревоге, на стенах грохотали доспехи, но всё это неважно. Мир Дорта сузился в одну точку, он видел только пылающие Основой глаза и полное отсутствие человечности в зверином оскале излишне заботливого отца.

Глава 5

Четвертое щупальце мужики вытягивали на отмель вшестером, двое зацепили толстый конец веревочной петлей, остальные подхватывали жердями, и каждый шаг давался им с руганью, скользкая туша расползалась под руками и норовила уйти обратно. На берегу она улеглась вдоль воды грязно-бурым бревном, и только бледные присоски с блюдце величиной на нижней стороне напоминают, чье это добро, на холоде они медленно сжимаются.

Я присел на чурбак у ближней катушки и смотрел, и с воды эти штуки казались просто толстыми, а на суше, рядом с людьми, в них открывается настоящий размер, срез у широкого конца мне по пояс, а до тонкого шагов восемь, не меньше.

— На дрова, что ли, пойдут? — прикинул мужик с жердью, пихнув корень лаптем.

— Такое и не загорится, — возразил сосед. — На забор разве что.

— Южанам продай, — хохотнул третий. — Скажи, железное дерево, только мягкое.

А ведь мне именно этого и не хватало, причем давно. Клей у нас варится из корней волосянки, схватывает он что угодно буквально за секунды, а если подлить Основы побольше то и вовсе потом хрен топором отрубишь. Сразу вспомнилось, как первую порцию я когда-то выпаривал в чужой каске из корешка толщиной с палец... И ведь надолго хватило.

Этим клеем хоть кабель сращивай, хоть Хорга к потолку приклей, для всего подходит. Технология простая, корень рубится мелко и сутки отмокает, а потом его томят на слабом жару. Руну адгезии, к слову, я в свое время срисовал именно отсюда, она тут сидит от рождения.

Проблема всегда была в сырье, корешков в деревне раньше было не наскрести, а тут на берегу лежит столько, что хоть ведрами черпай, из того обрезка набралось пару бутыльков, в этом бревне таких кусков тысячи, то есть из одного корня можно наварить бочку, а их на отмели четыре, и это она еще, судя по всему, не всё отдала. Рельсы к железной роще я ведь так и планировал, луковое дерево на клею, а для такого клей нужен не горшками, его придется варить чанами, вон, у теток на мыловарне, и, похоже, дело наконец сдвинулось.

— Куда записывать? — Корш, разумеется, стоял рядом с дощечкой, он на такой шум приходит раньше любопытных.

— Пока на склад, — отмахнулся я. — Всё сразу не переварим в любом случае, будем брать по кусочкам.

Посреди пруда ничего нового не всплывало, вода стояла гладкая и черная, и мужики, обсудив неожиданную новость, начали расходиться к кострам, а один из накрутчиков задержался у катушки и долго смотрел на четыре туши на отмели.

— Точно помню, у нее больше этих корешков было, — буркнул он. — Когда она тогда бесилась, их там столько шевелилось, что не сосчитать.

— Вот и я помню, — подтвердил я.

Всплыли же только четыре толстых, и это, скорее всего, самые старые, а мелочь, которой она шарила по отмелям, куда-то делась. Либо расстаться со всем она пока не успела и остальное выйдет само, либо отбросила всё сразу и тут же зарылась, и тогда прочие корни так и сидят под ней в иле, придавленные тушей.

У Эдвина бы уточнить, да вот незадача, ушел уже достаточно далеко. Ну и до весны просил не беспокоить, это тоже…