Сосчитал я их быстро, два десятка, то есть десять золотых за одну соль, и всего, что звенело у меня в кошеле, хватило хорошо если на пару штук. За остальное я поручился словом, а купец скривился и поглубже зарылся носом в воротник, такой монетой с ним, видать, еще не расплачивались.

— Да у старосты лежит, — успокоил я и ткнул большим пальцем через плечо, в сторону его двора.

Торговец поморгал, проследил, куда я показываю, и только после этого протянул ладонь.

За спиной тут же зашептались, и пара баб, наслушавшись про смуту, рванула к соседним телегам выяснять, не завалялась ли у кого еще соль.

Дед уже вовсю прикидывал вслух, в какой угол это встанет и сколько гнать тачек.

— Опять мне спину гнуть, — проворчал он, а физиономия у него при этом самая довольная.

Дальше, у воза с бочками, стоял возчик с подбитым глазом и размахивал над головой бумажками, а вокруг него собиралась толпа.

— Три раза! — он потряс ими еще выше. — За одну дорогу три раза платил!

— Это как? — не поверил кто-то и привстал на цыпочки, высматривая, что там за бумаги.

— А вот так, — возчик опустил руку и принялся тыкать пальцем в листки. — Сперва у брода, там люди с башенкой на гербе, вежливые такие. По серебряку с воза и бумажку на память. Потом у моста другие, у этих кортики на поясе. Им по два серебряка, паромом, мол, переправим, а иначе иди в обход, и там разбойники сидят. А на перекрестке третьи, вообще без герба, зато с грамотой от Совета. Эти серебро брать не стали, забрали мешок овса. На нужды Совета.

— А Совету овес на что? — почесал затылок мужик с вилами.

— Лошадям, — рассудил его сосед, даже не улыбнувшись. — Совет, поди, верхом заседает.

Хохот пошел такой, что неподалеку шарахнулась чья-то кобыла и чуть не опрокинула чужие горшки, а рассказчик терпеливо дожидался, пока отсмеются, и осторожно ощупывал набрякшее веко.

— А глаз-то откуда? — посочувствовала баба с корзиной, когда гам улегся.

— С той же переправы, — возчик поморщился. — Пока я с кортиками рассчитывался, подъехали те, что с башенкой, и давай орать, что переправа им принадлежит и вообще, там мост должен быть, значит, плату брать они должны. А эти им в ответ, мол, ваш брод до первой лужи. И как пошли рубиться прямо через возы, мы полдня в кустах просидели. А потом победители с нас еще раз взяли. За охрану и беспокойство.

Хозяин вил на этом месте взялся пересчитывать платежи, шевеля губами, но сбился уже на втором.

И так понятно, что как ни крути, а доплачивать за всю эту дорогу в итоге будем мы.

— А кто победил-то? — не утерпел парень в тулупе.

— А мне какая разница, — возчик сплюнул. — Платить всё равно мне.

— А в Северане что? — поинтересовался я, отодвинувшись от плевка подальше.

— В Северане я бумажки чуть не сожрал, — он невесело усмехнулся. — Там нынче у ворот гвардия, у кого найдут чужую печать, того отводят в сторонку и долго спрашивают, откуда она. Я свои в сапог сунул, а ту, что с кортиками, пришлось съесть.

— И как? — оживились в толпе.

— Дрянь бумага, — возчик скривился так, что подбитый глаз закрылся совсем.

Тут я с ним согласен, уцелевшие листки он дал мне подержать и пальцы сразу нащупали рыхлую серую мешанину пополам с соломой, наша из осиного гнезда куда глаже. Да и сапогом от них несет до сих пор. Оттиски на обоих поставлены наспех, а на одном герб и вовсе вверх ногами, видно, шлепали прямо в седле.

Страна разваливается не с грохотом, а с таможнями, и теперь любой у кого есть печать и десяток мечей сам себе казна.

— А король куда смотрит? — вздохнула сердобольная баба.

— А король в бочке, — авторитетно напомнили из задних рядов.

У колодца новости разбирают на свой лад, воду бабы давно набрали, но расходиться не спешат, а в середине кружка заправляет разговором самая голосистая.

— Совет этот, говорят, шесть колдунов, — тетка с коромыслом обвела слушательниц многозначительным взглядом. — По одному на каждый день недели.

— А в воскресенье кто правит? — задумалась молоденькая с краю.

— А в воскресенье король, если найдут, — не растерялась та.

— Да какие колдуны, — снисходительно протянула купчиха в столичном платке. — Обычные господа. Только в гости теперь со своей едой ходят. И со своим кубком.

— Это зачем? — опешила тетка.

— Чтоб не помереть, — купчиха поправила платок и отвернулась.

— Тьфу, позорище, — тетка поджала губы. — Со своим в гости ходить.

Самое страшное в этом рассказе она пропустила мимо ушей, зато позор расслышала сразу.

— Уже не шесть их, а пятеро, — влезла третья, понизив голос. — Один от грибов помер.

— Вот! — обрадовалась тетка с коромыслом. — Говорила же, грибы!

Ничего подобного у колодца до этой минуты не звучало, но поправлять ее никто не взялся.

— А к весне, говорят, ни одного не останется, — добавила третья уже совсем шепотом.

— Кто говорит хоть? Мульб? — прищурилась тетка.

— Да вот как раз Мульб что-то вообще молчит... — третья виновато шмыгнула носом.