Название ничего не решало. Я понимал, почему трещина выбирала это колено, а что с этим делать — пока нет. Изменить форму пружины я не мог. Замок уже задавал и пятку, и изгиб, и положение остальных частей. Сделать колено толще — оно не встанет. Увести его в сторону — изменится работа замка.

Когда-то я бы открыл таблицу. Позвал технолога. Получил режим для нужной стали и готовое требование к переходу. Здесь таблицы не было, как и технолога. Были три пружины, три разных режима и одно место отказа. Этого пока хватало только для следующего вопроса.

Я завернул все три пружины в кусок ветоши, затянул концы и оставил свёрток на своём верстаке. Утром снова начиналась дневная работа.

Когда я вошёл, за нашим столом сидел незнакомый мне человек. Он пил чай из Пелагеиной чашки, а на лавке рядом лежал небольшой пряник, завёрнутый в бумагу. Дуня рассматривала узор на обёртке и старалась не смотреть на посетителя.

Мужчина поднял голову и улыбнулся так, будто знал меня много лет.

— Вернулся, Ванюша, — сказал он.

Пелагея стояла у печи спиной к столу.

— Мокей тебя дожидается, — холодно произнесла она.

Теперь у незнакомца появилось имя.

Пелагея налила ему чай и поставила хлеб, но сама за стол не села. По её напряжённой спине было ясно: Мокея здесь не принимали — его лишь терпели до моего возвращения.

Я остался у двери.

— Выйдем во двор, Мокей, — сказал я. — При домашних говорить не будем.

Мокей не заторопился. Он допил чай, аккуратно поставил чашку на середину стола и только после этого поднялся.

— Отчего же не выйти, Ванюша, — ответил Мокей. — Выйдем.

Я открыл дверь и подождал.

Во дворе было уже темно. Из соседней избы тянуло дымом, возле забора кто-то оставил пустое корыто. Я остановился так, чтобы окно оставалось сбоку. Разговаривать при Пелагее и Дуне я не собирался. И позволять Мокею вести свой счёт за нашим столом — тоже. Мокей достал из-за пазухи небольшую книжицу.

— Слышал, Ванюша, ты теперь тоже записи ведёшь, — сказал он. — Железки считаешь, переделки. Полезное дело. Я вот тоже кое-что записываю.

Он раскрыл книжку примерно посередине, но я ничего не ответил. Мокей нашёл нужное место пальцем.

— В ноябре позапрошлого года две замочные доски, — прочитал он. — Потом лодыжка и четыре винта. В январе — две боевые пружины. Весной ещё доска, лодыжка и винты.

Он перелистнул страницу.

— Дальше понемногу. В один раз две вещи, в другой одна. Всего девятнадцать.

Я смотрел на книжку. Записи были сделаны рукой Мокея, но самих вещей давно не существовало, свидетелей рядом не было. Он мог записать всё два года назад, а мог — перед тем, как войти в наш дом. Пока эта книжка доказывала только одно: Мокей умел писать.

— Ноябрь, говоришь? Позапрошлого года? — спросил я.

— Ноябрь, — подтвердил Мокей.

— А потом сразу январь? Между ними ничего?

Мокей прищурился.

— Сам не помнишь? — спросил он.

— Ты пришёл ко мне со счётом, ты его и излагай, — ответил я. — Подсказывать тебе, что вписывать между строками, не стану.

Улыбка Мокея стала чуть уже.

— Между ними ничего, — сказал он. — Следующее было после Рождества.

Я запоминал месяцы, количество и названия деталей. Всё, что позднее можно было проверить не у него.

— А расплачивался ты чем? — спросил я.

Мокей снова посмотрел на меня внимательнее.

— И этого не помнишь? — спросил он.

— Я спрашиваю, что записано у тебя, — ответил я. — Не путай свою книжку с моей памятью.

— Хлебом платил, — сказал Мокей. — Чаще всего хлебом.

— Деньги давал? — спросил я.

— Иногда мелочь, — ответил Мокей. — Только зачем тебе тогда было серебро? После той истории Курбатовым работу давали через раз. В доме старуха и девчонка. Мука нужнее денег.

Вот это уже можно было проверить. Если Пелагея вспомнит хлеб в те же месяцы, книжка станет весить больше. Пока же она оставалась только словами Мокея.

— Девятнадцать мелких деталей немного стоят, — заметил я.

— Сами по себе — немного, — согласился Мокей.

Он перевернул книжицу в руке.

— Только на заводе тоже записи ведут, Ванюша, — продолжил Мокей. — У меня написано, что ты приносил. У них — что в те же дни пропадало. Пока две книги лежат порознь, никому дела нет. А положат их рядом — и между строками появится твоё имя.

Я уже понял, куда он ведёт. Одна пропавшая пружина ничего не доказывала, как и две доски через несколько месяцев. Но если рядом положить девятнадцать дат из одной книги и девятнадцать недостач из другой, совпадения начнут говорить сами.

Мокею даже не требовалось идти в суд. Ему достаточно было сказать нужному человеку, какую бумагу достать. Дальше дело пошло бы без него.

— И что будет, если кто-нибудь положит твою книжку рядом с заводской? — спросил я.

— Тогда уже не сход разбирать будет, — ответил Мокей. — Заводское дело, суд, арестантские роты могут припомнить. Да только мне оно зачем? Я вашей семье зла не желаю.

Он говорил мягко, как человек, который предлагает помочь донести мешок.