Приказчик хмыкнул. Считать десять тысяч в голове было нельзя. Я принёс костяшки. После каждой сотни одна переходила с одного края стола на другой. Десять костяшек складывались отдельной кучкой — тысяча. Приказчик должен был писать только законченные тысячи. Проверить такой счёт мог любой, кто умел сосчитать до десяти. Но сначала требовалось понять, есть ли вообще что проверять.

Я поставил рядом два замка. В одном стояла вчерашняя пружина. Во втором — обычная, сделанная так, как их делали здесь всегда.

— С какой начнём? — приказчик уже держал костяшки наготове.

— С обычной, — ответил я.

Первые сто взводов прошли быстро. Приказчик отложил костяшку и продолжил считать. На четвёртой сотне раздался знакомый сухой щелчок, и рычаг провалился легче. Я разобрал замок и увидел, что пружина лопнула возле пятки.

Матвей, стоявший рядом, заглянул мне через плечо.

— Опять там же?

— Да. Там же, у пятки.

Обычную пружину я отложил, а в качалку поставил свою. До тысячи мы дошли ещё до полудня. Монотонная работа быстро надоедала, поэтому первым добровольцем оказался Сенька. Он появился во дворе неизвестно откуда, посмотрел, как Матвей качает рычаг, и сразу полез ближе.

— Это за просто так, что ли? — Сенька уже примерялся к рычагу.

— А ты уже работать собрался? — спросил я.

— Если недолго, — Сенька прищурился. — И если не как с тем напильником. Тогда я тебе хороший принёс, а получил разговора больше, чем денег.

— За тысячу взводов дам две копейки, — сказал я.

Сенька задумался.

— Три, — не задумался он. — Три, и я тебе ещё воды натаскаю. И за напильник тот зачтёшь.

— Две. Напильник ты сам принёс, тебя никто не просил.

Сенька вздохнул так, будто я его грабил.

— Ладно. Но воду тогда сам носи.

К третьей тысяче он уже перестал разговаривать. Рычаг ходил вниз и вверх, продолжая щёлкать. Люди проходили мимо, останавливались на десяток движений и возвращались к работе. Приказчик перекладывал костяшки. Законченную тысячу записывал отдельной строкой.

К полудню Сенька начал менять руки, а на четвёртой тысяче его снова сменил Матвей, потом качал ложевщик и снова Сенька, но уже без торговли.

Сам двор продолжал работать. Стучали молотки, носили стволы к щиту, у плиты проверяли мерки. Только возле моего стола всё время оставался кто-нибудь один.

На пятой тысяче звук замка не изменился. Я снял его, несколько раз взвёл рукой и поставил обратно. Пружина держалась. К шестой тысяче возле стола стали задерживаться дольше. К седьмой приказчик сбился и поднял руку.

— Стойте. Сколько сейчас было?

Сенька замер с рычагом в руке.

— Семь с чем-то, — Сенька так и не отпустил рычаг. — Или шесть с чем-то. Давай сызнова.

— Это как сызнова? — ложевщик оторвался от работы.

Он ткнул пальцем в костяшки.

— Мерщик их не для красоты раскладывать велел. Семь кучек уже есть. Считай дальше от семи.

За рычаг снова взялся Матвей.

На восьмой тысяче люди перестали расходиться далеко. Кто-то работал у соседнего верстака и всё равно косился сюда. Матвей после каждой законченной сотни сам проверял костяшки.

Именно тогда во двор вошёл незнакомый парень в чужом фартуке. Он остановился возле ворот, спросил что-то у рабочего и подошёл ближе.

— Где тут мастер, который замки пробует? — спросил посыльный.

Матвей даже распрямился.

— Не мастер, — сказал Матвей. — Мерщик. Вон он, у стола.

Посыльный посмотрел на меня, снял шапку и подошёл.

— Мерщик, хозяин за испытанными замками прислал, — сказал посыльный.

— Эти ещё не готовы, — ответил я. — Пусть завтра пришлёт.

— Передам, — сказал посыльный.

Он надел шапку и ушёл. Матвей усмехнулся и снова взялся за рычаг. К девятой тысяче кисть у него уже устала, и качал другой работник. Тогда во двор вышел Голутвин.

Он сначала посмотрел на людей возле стола, потом на приказчика:

— Сколько?

Приказчик сверился с кучками:

— До девяти тысяч две сотни осталось.

Голутвин перевёл взгляд на замок:

— Не сломалась?

— Пока нет, — ответил я.

Он не ушёл, встал сбоку от стола, заложил руки за спину и остался ждать. Девять тысяч прошли. На десятой Голутвин перекрестился один раз и больше не двигался с места. Рычаг продолжал ходить вверх и вниз.

К последней сотне работа во дворе почти сама собой замедлилась. Никто её не останавливал, но люди тянулись ближе. Кто-то оставил молоток на краю верстака, кто-то подошёл с деталью в руках. Даже приказчик перестал писать что-либо, кроме счёта.

За рычаг снова встал Матвей. Первые девяносто взводов последней сотни приказчик считал вполголоса, не отрывая глаз от костяшек. Когда на стол легла девятая, он поднял голову.

— Девять тысяч девятьсот девяносто, — объявил приказчик. — Осталось десять.

Матвей качнул рычаг.

— Девяносто один, — сказал приказчик.

— Девяносто два, — подхватил Сенька.

— Девяносто три, — произнёс ложевщик.

Теперь считали уже всем двором.

— Девяносто четыре! — крикнул один из колодочников.

— Девяносто пять! — отозвался ствольщик.