Видеть я начал, а вот править ещё не умел. И за один день этому не учатся. Зато теперь видеть могли не только Захар Кузьмич и не только в хорошую погоду. Умение старика стояло у окна отдельно от него — доска, мел, черта на полу и метка на подоконнике. Этого он мне не отдавал; это я взял сам, и взять можно было только у того, кто сорок лет ходил к тому окну.

Новое ружьё вынесли за двор. Захар Кузьмич зарядил его сам. Прозвучал короткий выстрел. Когда дым ушёл, на белёной доске осыпь легла вокруг креста.

Голутвин подошёл к мишени, осмотрел осыпь и провёл взглядом по отметинам вокруг креста. Затем повернулся к мастерам.

— Дюжина, — громко сказал Голутвин. — Все двенадцать держат бой.

Он посмотрел на меня.

— В Москве из них снова выстрелят, Курбатов.

— Пусть стреляют, — уверенно ответил я. — Теперь мы проверяем раньше них.

Голутвин задержал на мне взгляд, затем кивнул приказчику.

— Запиши: каждый ствол проверять у щита до сборки, — распорядился Голутвин. — Проверка остаётся за Курбатовым.

— Запишу, — ответил приказчик.

— Хорошо сработал, мерщик, — сказал Голутвин. — Два кривых ствола нашли здесь, один выправили, второй заменили, а заказ остался цел.

— На этой дюжине мы нашли их после сборки, — ответил я. — На следующей найдём раньше.

Захар Кузьмич одобрительно кивнул, Матвей широко улыбнулся, а Никанор Лукич посмотрел на готовые ружья и больше ничего не сказал. Этого было достаточно. Еще месяц назад весь двор смеялся над моими плитами. Теперь установленный мной порядок отправлялся в Москву вместе с полной дюжиной годных ружей.

К вечеру двор начал пустеть. Я задержался у верстака дольше остальных. Убрал инструмент, протёр правочную плиту и накрыл ветошью ту, что принёс Захар Кузьмич. Исправленный ствол уже лежал вместе с остальной дюжиной. Второй остался в стороне, там, где складывали негодное железо.

Когда я вышел во двор, ворота ещё не закрыли. Возле одного из столбов стояли два мальчишки. Старшему было лет десять, младшему — не больше шести. Они не заходили внутрь, только смотрели на мастерские. Младший сделал шаг к проезду, но старший молча поймал его за рукав и оттащил обратно, пропуская телегу. Я видел их раньше мельком, но внимания не обращал.

Захар Кузьмич вышел из ствольного цеха следом за мной. Увидел мальчишек и остановился.

— Внучата мои, — сказал он. — Сноха померла в позапрошлом, а сын на заводе до темна.

— Деда, ты идёшь? — спросил старший мальчик.

Захар Кузьмич посмотрел на мастерскую, затем на внуков.

— Ступайте домой, — ответил он. — Я скоро приду.

Старший взял младшего за руку и повёл вдоль стены. Захар Кузьмич дождался, пока оба скроются за углом, но вслед за ними не пошёл. Вместо этого он повернулся ко мне.

— Плиту-то не убрал? — спросил Захар Кузьмич.

— На верстаке, — ответил я.

— Пойдем, мерщик, – помешкав, на что-то решился старый ствольщик.

Мы вернулись в опустевшую мастерскую. Я снял с плиты ветошь. Захар Кузьмич провёл ладонью по её краю и замер рядом. На мгновение мне показалось, что он всё-таки решил забрать отцовскую плиту. Однако старик лишь ещё раз коснулся клейма и заговорил.

— Полоса на партию Тимофея пришла не с той поставки, — сказал Захар Кузьмич.

Я поставил плиту на верстак и выпрямился.

— Откуда знаете? — спросил я.

— В тот день и я полосу получал, — ответил Захар Кузьмич. — Я железо сорок лет в руках держу. Та полоса была другая.

— Чем другая? — спросил я.

Захар Кузьмич провёл большим пальцем по краю плиты, словно руки помогали лучше вспомнить.

— Мягче под зубилом, — сказал Захар Кузьмич. — И окалина не та.

— А по бумаге? — спросил я.

— По бумаге всё сходилось, — ответил Захар Кузьмич.

Я вспомнил два обломка под половицей. Один — со двора, где разорвало ствол и Власу раздробило руку. Второй — тот, который Захар положил передо мной в пустой мастерской. Два куска металла говорили об одном и том же пороке. Теперь появился человек, который видел саму полосу до того, как она стала стволом.

— Накладную кто подписывал? — спросил я.

Захар Кузьмич посмотрел на меня.

— Не Тимофей, — сказал Захар Кузьмич.

— А кто? — настойчиво спросил я.

Старик покачал головой.

— Я железо знаю, — ответил Захар Кузьмич. — Бумагу пусть другие читают.

На этом его знание заканчивалось. И этого было одновременно много и мало. Два года чужой жизни фамилия Курбатовых жила рядом с одной и той же историей: Тимофей получил плохое железо, сделал из него стволы и потом отвечал за результат. Теперь у меня был человек, который сам держал ту полосу в руках и отличил её от своей: мягче под зубилом, с другой окалиной. По бумагам никакой разницы не было. Но его слово оставалось лишь словом. Захар Кузьмич мог отличить полосу под зубилом, по окалине и по тому, как она шла под рукой. За сорок лет он наверняка ошибался реже многих приёмщиков. Только поручиться за его память было некому.

Против заводской книги и подписи старый ствольщик из Заречья весил примерно столько же, сколько первая мера на гвозде до того, как Никанор и ствольщики поставили на ней свои знаки. Свидетель у меня появился, а доказательства — нет.