Снаружи послышался детский топот. Мы вышли из мастерской. Мальчишки теперь сидели на корточках возле столба. Младший ковырял щепкой землю. Старший заметил Захара Кузьмича и поднялся. Старик остановился в воротах.

— Я два года молчал, — сказал Захар Кузьмич. — У меня вон они.

Он не показал рукой, и показывать было не надо. Затем Захар Кузьмич посмотрел на меня:

— Полезешь — так один. Я тебе не свидетель.

— И не надо, — ответил я. — У вас внуки. А у меня — имя, которое нужно вернуть.

Захар Кузьмич долго смотрел на меня, словно решал, понял ли я его на самом деле. Потом коротко кивнул и пошел к мальчишкам.

Я вернулая к старой плите. Плохое железо стало виной позора Курбатовых. Кто-то рассчитывал, что Тимофей Курбатов уже ничего не расскажет, а заводская книга переживёт любого свидетеля.

Но теперь Курбатовым был я.

В моей памяти хранились знания двух будущих столетий: новые стали, точные меры, взаимозаменяемые детали, закалка и такой порядок производства, о котором здешние мастера ещё не мечтали. Этих знаний хватило бы не только для того, чтобы очистить имя одного оружейника. С ними я мог перевооружить страну и сделать русскую армию непобедимой.

Сначала я найду того, кто подписал накладную. Затем того, кто подменил железо. Имя Курбатовых я верну.

И ни подложная бумага, ни заводская контора, ни человек, который за ними прячется, меня не остановят.

Глава 11.

Интерлюдия. Задняя комната

Ковригин не любил заднюю комнату трактира, но для счёта она подходила. Окно выходило во двор, дверь закрывалась плотно, а хозяин давно знал, когда надо принести чай и больше не заходить. На столе горела одна свеча, а чай успел остыть. Наконец приехал Мокей, и Ковригин передвинул костяшку на счётах.

— В прошлый раз по ведомости прошло шестнадцать стволов, — сказал Ковригин, придерживая пальцем костяшку на счётах. — Заплатил ты только за пятнадцать.

— Шестнадцатый был треснут у казны, — возразил Мокей. — Я плачу за ствол, который можно продать, а не за кусок железа на переплавку.

— В ведомости все шестнадцать записаны ломом, — напомнил Ковригин.

Мокей усмехнулся.

— В твоей ведомости, — ответил он. — Для тебя они лом. Для меня пятнадцать были товаром, а один так ломом и остался.

Ковригин поднял глаза от счётов. Мокей улыбнулся и отпил холодного чая.

— В этот раз будет двенадцать, — сказал Ковригин. — Может, четырнадцать. Больше за один приём не дам.

— Замков-то у меня на двадцать хватит, — Мокей отставил чашку. — Ложи готовы, люди сидят и ждут. Мне их лишний месяц без дела держать не с руки.

— Значит, остальные полежат.

Ковригин снова передвинул костяшку. В заводской ведомости исправный ствол превращался в лом и переставал существовать. Мокей забирал его по цене негодного железа, ставил замок, сажал в ложу — и через месяц «лом» снова становился ружьём. Только продавали его подальше от Москвы: в Орле, Калуге или ещё дальше, где никто не стал бы спрашивать, откуда на частном ружье заводское клеймо.

— Клейма опять оставляешь? — спросил Ковригин.

— А зачем мне их трогать? — ответил Мокей. — Проба есть, имени моего нет. Покупателю достаточно.

Вот это Ковригину нравилось меньше всего. Пробное клеймо оставалось заводским. Если одно такое ружьё когда-нибудь лопнет не там и не у того человека, искать начнут не Мокея.

— По губерниям разводи, — сказал Ковригин. — В Москве не суй.

— Я и без тебя понимаю, где продавать.

Ковригин свёл счёт.

— За двенадцать выйдет восемь рублей сорок копеек..

Мокей покачал головой.

— Восемь рублей. Восемь, и то по старой памяти: железо нынче никто не берёт.

— Ладно, — кивнул Ковригин, записал число на клочке бумаги и сразу сложил его вчетверо.

— На кого брак положишь? — спросил Мокей.

— На артель, братец. Выработку закроем, расценок порежем.

Мокей усмехнулся.

— Арендатор уже всё Заречье за этот брак костерит, — усмехнулся Мокей..

— Пусть костерит, — сказал Ковригин. — Так и должно быть. Пока он на артель смотрит, в ведомости не полезет.

Он убрал бумажку под счёты.

Мокей некоторое время молчал, но в итоге спросил:

— Про мальчишку Курбатова слышал?

Ковригин не ответил сразу, и Мокей продолжил:

— У Голутвина теперь две московские партии через него прошли. Меру на гвоздь повесил. По субботам железки сверяют. Хозяин ему субботу в наряд вписал. И книжку завели — каждую переделку туда.

— Считать в Туле многие умеют, — сказал Ковригин.

— Этот Курбатов считает, когда его не просят.

Ковригин перестал двигать костяшки. Вот это было уже не очень хорошо. Посчитать свой заработок мог любой мастер. Приказчик считал товар. Приёмщик — брак. Купец — деньги. Плохо было, когда один человек начинал считать чужое.

— Что ещё? — спросил Ковригин.

— По дворам ходит. Спрашивает, сопоставляет...