— Кто тебе сказал? — Ковригин не дал договорить.

— Я умею слушать.

Ковригин посмотрел на свечу и потянул к себе ещё один листок.

— Завтра скажу писарю, — произнёс он. — Курбатова к осенней сдаче из списка не вычёркивать.

Мокей кивнул, будто речь шла о ещё одном стволе, и, немного подумав, спросил:

— А тогда так же было?

Ковригин поднял голову.

— Что именно?

— С полосами. Сталь одна по бумаге, а в дело будто другая пошла. Я подумал: если сейчас годное в лом уходит, может, и тогда что-нибудь подменили.

— Не думай, — сказал Ковригин. — Не твоё это дело.

Мокей подвинул к себе чашку и посмотрел в неё.

— Значит, не моё.

Ковригин досчитал деньги, отделил нужную сумму и подвинул её через стол. Мокей пересчитал один раз. Свеча уже почти догорела.

— Следующий обоз когда? — спросил Ковригин.

— В четверг, — ответил Мокей.

***

К утру двор жил уже без моих напоминаний. Стволы перед сборкой один за другим шли к щиту. Мерки лежали на плите в проходе. Приказчик заносил результаты в журнал. В нынешней дюжине пока оставалось одиннадцать стволов.

Я закончил субботнюю поверку и отнёс Голутвину первый месячный журнал. Он как раз сидел в конторе над счетами. Взял книгу, перелистнул несколько страниц и сразу потянул к себе карандаш.

— Это все переделки? — Голутвин остановил карандаш на середине страницы.

— За месяц, — ответил я.

Он начал считать вслух: сломанный крюк, повторная посадка, ось, замочная доска, боевая пружина. Некоторые повторялись по несколько раз.

Я стоял у края стола и слушал. Когда сам записывал каждую переделку, они не складывались во что-то заметное. Одна сегодня, две завтра, потом три дня ничего. Мастер переделал, деталь вернулась в ружьё — работа пошла дальше. На странице они выглядели иначе.

Голутвин дошёл до конца, перевернул лист и пересчитал ещё раз.

— Двадцать восемь за месяц. Это только переделки, без брака!

Он провёл пальцем вниз по одной колонке.

— А этих сколько? Пружинных.

— Тринадцать, — я заглянул в свою же запись.

— Почти половина. Одна деталь — и половина всех возвратов.

Голутвин постучал ногтем по строке.

— Пружина стоит грош, а ружьё из-за неё не стреляет.

С этим спорить было трудно. Саму пружину заменить недолго, но если она ломалась уже на собранном замке, приходилось снимать замок, разбирать его, подбирать новую, пригонять, собирать обратно и снова проверять. Грошовая деталь тянула за собой работу нескольких человек. Сплошные расходы.

Голутвин ещё раз просмотрел строки с боевыми пружинами.

— А раньше сколько их ломалось за месяц? — спросил Голутвин.

— До меня никто не считал, — ответил я. — Сломалась — заменили и забыли. Поэтому и казалось, что дело пустяковое.

Я развернул журнал к нему и провёл пальцем по записям.

— Но теперь мы знаем: тринадцать пружин из двадцати восьми переделок, — продолжил я. — Почти половина. Сама пружина стоит грош, а после её поломки несколько мастеров снова разбирают и собирают готовое ружьё. Выходит, это самая дорогая деталь в журнале.

Голутвин посмотрел сначала на цифры, затем на меня.

— Для этого ты книгу заводил? — спросил он.

— Я заводил её, чтобы не спорить по памяти, — ответил я. — А она показала больше. Порядок не только отвечает на наши вопросы. Иногда он сам показывает, какой вопрос нужно задать.

— И какой вопрос она задала сейчас? — спросил Голутвин.

— Почему все продолжают менять пружины, если можно один раз найти причину их поломки, — ответил я.

Голутвин подвинул журнал ко мне.

— Найдёшь? — спросил он.

— Найду, — уверенно ответил я. — С сегодняшнего дня ни одной сломанной пружины не выбрасываем. Сравню места изломов, металл и закалку. Потом сделаю несколько новых и буду испытывать до отказа. Если все ломаются одинаково, причина тоже одна.

— А если причины разные? — спросил Голутвин.

— Тогда журнал их разделит, — ответил я. — Но гадать больше не придётся.

Голутвин несколько секунд молчал, затем закрыл книгу.

— Железо для опытов спишешь на двор, уголь тоже, — распорядился он. — Только дневную работу не останавливай.

— Не остановлю, — пообещал я. — Испытывать буду после смены. А через месяц эта же книга покажет, стало ли поломок меньше.

Голутвин кивнул и отдал мне журнал.

Ещё недавно хозяин платил мне только за готовые ружья. Теперь он выделял железо и уголь, чтобы я выяснял, почему весь двор теряет время. Значит, порядок уже перестал быть моей затеей. Он начал приносить достаточно пользы, чтобы Голутвин согласился за него платить.

Во дворе Никанор Лукич выслушал про тринадцать пружин без удивления.

— Они всегда ломались, — Никанор Лукич даже не отложил колодку. — У меня ломались, у отца моего ломались. У хорошего мастера реже, у плохого чаще, а совсем без этого не бывает.