Я положил рядом три лопнувшие пружины. Поперечные риски шли от края к краю, особенно густо возле пятки. В том же месте форма резко менялась: тонкое перо переходило в толстое основание. Каждая борозда надрезала поверхность поперёк изгиба, а острое ребро собирало напряжение в одной точке. Пружины ломались там не случайно — мы сами заранее указывали трещине дорогу.

— Сегодня калить не будем, — сказал я. — Сначала всё подготовлю.

— Что тебе ещё нужно? — спросил Захар Кузьмич.

— Чистый бараний жир, жестяная посудина, мелкий камень и несколько одинаковых заготовок из одной полосы, — перечислил я. — Чтобы металл у них был один, а обработку можно было сравнить.

К следующему вечеру приказчик достал у мясника бараньего жира. Я очистил старую жестяную кружку, приготовил камни разной зернистости и вырезал из одной полосы три одинаковые заготовки. Захар Кузьмич поставил возле горна лампу, а кружку с жиром отодвинул подальше от открытого пламени. Жир растопили заранее и держали тёплым.

В другое время я менял бы по одной вещи: сначала способ охлаждения, затем направление зачистки, потом форму перехода у пятки. Но до понедельника оставалось слишком мало времени. Сначала требовалось доказать, что пружина вообще может жить дольше. Разделить причины можно будет после.

Первую новую пружину я вывел по прежним размерам, но у пятки убрал острое ребро и сделал переход плавным. Следы напильника снял продольными движениями мелкого камня, пока ноготь не перестал цепляться за поверхность.

— Гладкая, — заметил Захар Кузьмич. — Только гладкостью пружину не закалишь.

— Сейчас и остальное проверим, — ответил я.

Я равномерно нагрел деталь и целиком погрузил её в тёплый жир. Когда пружина остыла, снова очистил поверхность до светлого металла. Теперь предстоял отпуск.

При повторном нагреве по стали побежали цвета. Сначала синь появилась на тонкой части, затем медленно приблизилась к пятке.

— Ещё рано, — предупредил Захар Кузьмич.

Я продолжил греть. Когда синяя полоса дошла до самого толстого места, Захар Кузьмич коротко кивнул.

— Теперь вынимай, — велел он.

Я убрал пружину от жара и дал ей остыть. После этого ещё раз прошёл поверхность мелким камнем вдоль пера и вытер чистой ветошью.

Захар Кузьмич взял деталь двумя пальцами, осторожно согнул и отпустил. Пружина сразу вернулась на место.

— Живая, — одобрил Захар Кузьмич, поворачивая её перед лампой. — И гладкая, зараза. Будто напильник её вовсе не касался.

Вот это было плохо. Продольная поверхность отличалась от обычной сразу, пятка тоже. Там, где на старых пружинах оставалось ребро, на моей был плавный переход. Сделать такую же и при этом спрятать отличие не получалось. Чтобы убрать примету, пришлось бы вернуть поперечный след и острый переход — то есть специально оставить именно то место, которое я полторы недели искал.

В прежней жизни мне не пришлось бы открывать это заново. Там где-нибудь лежал лист, на котором уже было написано, как обрабатывать поверхность, чем калить и когда отпускать. Только написал тот лист не бог. Когда-то другой человек точно так же стоял возле огня, портил железо и складывал рядом сломанные пружины, пока не понял, почему они ломаются.

Я поставил новую пружину в замок, она взвелась как положено. Попробовал несколько раз и понял, что всё работает. Захар Кузьмич вернулся к своему верстаку, а я остался с замком в руках.

Пружина выглядела хорошей. Гнулась как положено и вставала в замок как положено. Но ровно то же самое про свою пружину мог сказать любой мастер на этом дворе. А вот проверить мне её было нечем.

На следующий день я пришёл во двор раньше обычного и до начала работы собрал из обрезка доски то, чего мне не хватало вечером. Замок закрепил сбоку. На ось посадил простой рычаг, к его концу приделал лапку, которая цепляла курок. Потянул вниз, и курок вставал на взвод. Отпустил и качнул обратно, имитировав выстрел. Никакой машины не получилось, да и не требовалось. Теперь одно движение руки заменяло возню с замком.

Приказчик посмотрел на устройство, потом на меня.

— Сколько раз гонять будете?

— Десять тысяч, — я качнул рычаг вхолостую.

Его брови удивлённо приподнялись. Никанор Лукич тоже услышал мои слова.

— Зачем столько? — Никанор Лукич подошёл ближе. — Из ружья столько и не выстрелят.

— Выстрелят меньше, — я не отпустил рычаг. — А взводить будут больше. На учении, в карауле, просто от нечего делать. И ружьё не на один год делают.

Никанор Лукич посмотрел на замок.

— Десять тысяч откуда взял?

— Точного числа не знаю, — ответил я. — Но точно не сотни. А десять тысяч удобно проверить: круглое число, считать можно вслух, и считать буду не я.