Я долго смотрел на прежнего хозяина этого тела как на мальчишку, который сначала сделал глупость, потом ещё одну и сам загнал себя глубже. Теперь дело выглядело иначе. Я разобрал его по частям, как разобрал бы чужой чертёж: работы семье почти не давали, в избе были бабка и девчонка. За железо давали хлеб, и я не нашёл ни одной причины, по которой на его месте сделал бы иначе.

Хлеб давно съели, а теперь ел в этом доме и я.

— Отец бы взял тот хлеб? — спросил я не знаю почему.

— Твой отец не взял бы, — наконец сказала она. — Прежний ты взял.

Я опустил глаза, а затем спросил всё же:

— А нынешний?

— Нынешний чужого не возьмёт, — уверенно ответила Пелагея. — Сам заработает, семью накормит и ещё доберётся до того, кто оставил её без честного хлеба.

Она снова повернулась к печи, словно не сказала ничего особенного. Но впервые Пелагея говорила о перемене во мне не со страхом и не с подозрением, а с надеждой.

Я достал листок и сел к столу. До Покрова оставалось три недели. Днём шла работа Голутвина. Текущую партию нельзя было задерживать, а двенадцатый ствол всё ещё требовалось вернуть на место. Его придётся доделывать между обычной работой, там же, где раньше свободного времени хватало на другие вещи.

Вечерами оставались пружины. Уголь и заготовки оплачивал Голутвин, но лишнего вечера вместе с ними не выдавал. Одна проба занимала вечер, иногда весь.

Пять замков я записал последними. Ставить в них пружину, которая могла лопнуть после нескольких сотен взводов, не имело смысла, а другой у меня пока не было.

Отдельно оставался Сушков. Его деньги я не трогал. Ближайший расчёт — его доля, как и было решено раньше.

Получалось довольно тесно. Потерянный ствол ещё вчера был просто одним стволом из двенадцати. Теперь он забирал часы именно тогда, когда они понадобились в другом месте. Я сложил листок; бабка уже легла. Мне тоже было нужно отдохнуть.

За следующие полторы недели недостающий ствол я всё-таки довёл и вернул в дюжину. Две субботы подряд мерки ложились на плиту, а стволы перед сборкой шли к щиту. По вечерам я испортил ещё шесть пружин. Две садились, четыре ломались, и все четыре — у пятки.

На исходе второй недели приказчик пришёл к Голутвину с расходной книгой. Я оказался в конторе как раз тогда, когда он начал считать.

— Угля на вечернюю работу — вот, извольте, — приказчик повёл пальцем по строкам. — Заготовок пружинных девять. Ещё две старые пошли в дело. И это всё за полмесяца.

Голутвин подвинул книгу ближе.

— А годная где? — спросил он.

— Пока нет, — ответил я.

Хозяин пересчитал заготовки ещё раз.

— Полмесяца жжём уголь, железо переводим, а пружина всё там же, — сказал Голутвин. — Долго ещё?

— Не знаю, — ответил я. — Повторяется один отказ. Значит, искать осталось меньше.

Его такой ответ не обрадовал.

— Меньше — это сколько? — спросил Голутвин.

— Когда найду, скажу.

Голутвин перевёл взгляд с меня на расходную книгу и закрыл её ладонью.

— До конца недели железо и уголь дам, — сказал Голутвин. — Но в понедельник покажешь либо годную пружину, либо точную причину, почему остальные ломаются. Без результата опыты прекращаем.

— К понедельнику будет ответ, — уверенно сказал я.

У ворот меня в тот же день перехватил человек от Сушкова и напомнил про недоимку. До Покрова оставалось уже меньше двух недель.

К вечеру я взял со своего верстака тряпицу и пошёл к Захару Кузьмичу. Пружин за это время накопилось больше десятка, но принёс я только три. Первую — ту, что лопнула сразу после закалки. Вторую — осевшую. И третью — выдержавшую дольше остальных и всё равно треснувшую у пятки.

Развернул тряпицу прямо на его верстаке и разложил металл рядом. Захар Кузьмич сначала посмотрел на меня, потом на пружины. Я не стал задавать вопросы.

Он взял первую половинку, приставил ко второй. Потом то же сделал с третьей. Места излома почти совпали.

Старик потёр ногтем пятку одной пружины.

— Дед мой по-другому калил, — сказал Захар Кузьмич. — В воду не совал. Бараний жир грел рядом и туда клал. А после следил за цветом: как синь от пятки пойдёт, тогда и вынимал. Говорил: раньше достанешь — стекло выйдет, передержишь — тряпка.

Я взял осевшую пружину.

— Жир остужает мягче воды, — сказал я. — Металл не схватывается сразу.

Захар Кузьмич кивнул.

— А синь от пятки потому, что здесь толще всего, — продолжил я. — Пятка прогревается последней. Пока цвет дошёл сюда, тонкая часть уже своё получила.

Старик перевёл взгляд на изломы.

— Только сперва отчисти как следует, — сказал Захар Кузьмич. — На грязной пружине цвет не увидишь.

Я уже потянулся за напильником и остановился. Посмотрел на старую пружину внимательнее. Риски шли поперёк, одна за другой, от края к краю. Особенно густо именно возле перехода к пятке. На моих было то же самое. Я провёл ногтем поперёк поверхности. Ноготь цеплялся.

— Вы поверхность чем зачищаете? — спросил я.

— Как всякое железо, — ответил Захар Кузьмич. — Сначала напильником, потом мелким камнем.

— Вдоль или поперёк?

Захар Кузьмич пожал плечами.

— Какая разница? — спросил он.

— Возможно, вся разница именно в этом, — ответил я.