Чуть позже Матвей сцепился с ложевщиком возле верстака.

— Крюк раза три переделывали, не больше, — Матвей отложил стамеску.

— Три? — переспросил ложевщик. — Да я один тебе их чуть не десять носил.

Они ещё немного поспорили, пока Никанор Лукич не оторвался от своей работы.

— Чего языками меритесь? У мерщика в журнале погляди. Он каждую переделку туда тащил.

Матвей сразу пошёл к столу приказчика, а я продолжил проверять мерку. Через минуту за спиной зашелестели страницы.

— Нашёл, — Матвей повёл пальцем по строке. — Тринадцать.

Ложевщик повернулся к нему.

— Чего тринадцать-то? — не понял ложевщик.

— Пружин боевых, – Матвей тыкал пальцем в запись. – Тринадцать за месяц.

— Так мы с тобой про крюк спорили, а не про пружины.

Матвей перелистнул обратно:

— И крюк здесь же. Пять раз за месяц, все записаны.

Ложевщик хмыкнул:

— И ни тебе три, ни мне десять.

— Выходит, так, — ответил Матвей.

Он закрыл журнал и вернул его приказчику.

У соседнего верстака ложевщик сложил стружку в горсть:

— Вот тебе и книжка.

— Не книжка, — поправил его Захар Кузьмич, не поднимая головы от работы. — Книгу купить всякий может. Курбатов целый месяц каждую переделку собирал, пока вы по памяти считали.

Матвей усмехнулся.

— Мерщик, стало быть, не только железо поверяет, — сказал он. — Нашу память тоже проверил.

— И обе забраковал, — добавил Захар Кузьмич.

У верстаков рассмеялись. Я продолжил работать, не оборачиваясь. Ещё недавно мастера спрашивали, зачем двору мои плиты и записи. Теперь они сами объясняли это друг другу.

Я закончил с меркой и пошёл к замочному столу. Тринадцать сломанных пружин за месяц были лучше любой догадки. Теперь оставалось понять, ломались ли они тринадцатью разными способами или одним.

— С сегодняшнего дня сломанную боевую пружину не выбрасывайте, — сказал я приказчику. — Все складывайте мне.

К пружинам я добрался вечером того же дня. Днём времени на них не было. Текущая дюжина никуда не делась, всё ещё требовался двенадцатый ствол, а Голутвин разрешил тратить своё железо и свой уголь, но не рабочие часы. Поэтому после окончания работы я остался у кузнечного угла. На верстаке уже лежало несколько старых боевых пружин. Часть целых, снятых при переделках, часть сломанных. Почти все лопнули возле пятки, там, где широкая часть переходила в колено.

Сам принцип мне был знаком: пружину не цементировали, её надо было закалить, потом отпустить. Перекалишь — она станет твёрдой и хрупкой. Отпустишь слишком сильно — потеряет упругость. Нужное состояние ловили по цвету металла. На этом уверенность заканчивалась.

Какую именно сталь здесь брали, я не знал. Температуры назвать не мог. Время выдержки — тоже. Даже цвет, который я помнил по прежней жизни, без привычного освещения и одинакового металла был скорее направлением, чем ответом. С калибрами я уже проходил то же самое. Знать, что должно получиться, и уметь получить это из конкретного куска железа — разные вещи.

Первую пружину я сделал жёстче, чем следовало. Внешне она вышла вполне приличной. Я поставил её в замок, проверил посадку и взвёл курок. Раздался нехарактерный щелчок. Я разобрал деталь и достал две части. Излом прошёл возле пятки. Пришлось отложить обломки на край верстака.

На следующий вечер сделал вторую. Теперь ушёл в другую сторону. Нагревал осторожнее, отпуск остановил раньше, чем хотелось рукам. После сборки пружина работала мягче первой. Я начал взводить замок и считать. На второй сотне рука уже делала одно и то же без участия головы: взвёл, спустил, снова взвёл. К трёмстам звук изменился. Я остановился, поставил замок в ружьё и проверил удар. Курок дошёл до капсюля, но уже без прежней силы. Ещё несколько взводов сделали только хуже. Пружина не сломалась, а села. Я снял её и положил рядом с первой.

Получались две границы. Одна ломалась сразу. Вторая жила, но переставала делать то, ради чего была поставлена в замок. Между ними где-то находилось нужное состояние.

На следующий день работа двигалась быстрее. Теперь я уже знал, какой цвет мне точно не нужен с одной стороны и какой — с другой. Пружина вышла ближе к тому, что требовалось. После сборки курок взводился как положено, и удар оставался сильным. Сотню она прошла, затем вторую. Я перестал ждать отказа после каждого движения и просто продолжал считать. Пружина всё же лопнула, с тем же сухим щелчком.

Я разобрал замок, вынул металл и положил обе половины рядом с первым изломом. Место совпало — одно и то же колено у пятки. Я достал вторую, осевшую пружину и положил к остальным.

Я долго смотрел не на сами обломки, а на место, где кончался целый металл. В прежней жизни это называлось концентратором напряжений. Здесь для этого не было слова, а место было и всегда одно.