— Девяносто шесть!

На следующем движении кто-то поторопился:

— Девяносто восемь!

— Девяносто семь, — твёрдо поправил приказчик, не сводя глаз с рычага. — Не сбивайте. Осталось три.

Люди притихли.

Матвей снова качнул рычаг.

— Девяносто восемь, — сказал приказчик.

Ещё одно движение.

— Девяносто девять.

Во дворе стало совсем тихо. Матвей перевёл дыхание, крепче взялся за рукоять и медленно опустил её в последний раз.

Замок отчётливо щёлкнул.

Приказчик передвинул последнюю костяшку.

— Сто, — сказал он. — Десять тысяч.

Первым тишину разорвал Сенька:

— Выдержала! Десять тысяч!

Следом заговорили остальные. Сенька свистнул. Кто-то засмеялся. Ложевщик хлопнул Матвея по плечу, а я снял замок с доски.

— Рано.

Голоса стихли не сразу.

— Что ещё? — спросил Матвей.

Я взвёл курок рукой. Усилие осталось, но руки для проверки было мало.

— Пружина могла не лопнуть и всё равно сесть, — я положил замок на доску. — Если курок уже не разбивает капсюль, все десять тысяч ничего не стоят. Надо стрелять.

Голутвин первым посмотрел в сторону оружейной стойки.

— Ружьё давайте.

Принесли первое, которое оказалось ближе. Замок встал на место без подгонки. Винты затянули, курок проверили один раз. Захар Кузьмич взял ружьё. Вышел за ворота и зарядил не спеша, как заряжают своё. Поднял ствол. Выстрел ударил коротко и сухо.

Когда мы вернулись во двор, приказчик уже подписывал строку в журнале.

— Что писать? — спросил приказчик.

— Проба замочной пружины, — ответил я. — Десять тысяч взводов, после них выстрел. И фамилию поставь.

За спиной снова заговорили.

— Мы их сколько месяцев меняли? — Матвей всё ещё держал рычаг.

— Всю жизнь меняли, — отозвался старший ствольщик.

— Вот именно. Пилили, калили, ставили другую. А надо было один раз посмотреть, отчего они в одном месте лопаются.

Ложевщик хмыкнул:

— Я-то думал, он только мерить умеет. А он, вишь ты, и по железу.

— Не в этом дело, — ответил Захар Кузьмич. — Раньше хорошая пружина какая была? Мастер сказал: хорошая. И всё. А теперь десять тысяч у всех на глазах прошла!

Я между тем разобрал ружьё и снял замок. Протёр доску качалки, убрал рычаг и сложил инструмент в ящик.

Никанор Лукич подошёл, когда замок уже лежал на столе. Взял его в руку, взвёл и спустил, затем повторил. Он делал это без счёта, просто слушая работу механизма и чувствуя усилие пальцами. После примерно десятого движения положил замок обратно и ушёл к своим колодкам.

Голутвин тем временем уже считал другое.

— Тринадцать переделок за месяц, — сказал он, загибая пальцы. — Пусть хотя бы половина уйдёт — железо и уголь отобьются. Со следующей партии делай всё так.

— Сначала каждая должна пройти пробу, – заметил я. –Иначе это опять слово мастера, а не число.

— Значит, будет проходить, — Голутвин уже считал дальше. — Мне без разницы, сколько раз её качать. Мне нужно, чтобы обратно не несли.

Он посмотрел на качалку:

— Только мальчишку на каждую не нанимай. Разоришь.

Сенька, услышав своё, возмутился откуда-то из толпы, заслужив пару смешков:

— Я дёшево беру!

Захар Кузьмич провёл ногтем вдоль гладкой поверхности и задержал палец на скруглённом переходе.

— Теперь эту пружину я из сотни узнаю, — сказал он. — Риски вдоль идут, пятка выведена плавно. У нас так больше никто не делает.

Он вернул мне замок и пошёл к своему верстаку.

Я ещё раз посмотрел на пружину. Захар Кузьмич хотел похвалить мою работу, а сам того не ведая указал на опасность. К Покрову Мокей ждал пять исправных замков без клейма. Только теперь отсутствие клейма ничего не скрывало: по характерной обработке знающий мастер узнал бы нашу работу.

Я устранил изъян, но оставил след. И Захар Кузьмич мог оказаться не единственным, кто его заметит.

Глава 12.

Утром Голутвин позвал меня в контору. Приказчик уже сидел сбоку с раскрытой книгой. На столе лежали деньги и отдельный лист с расчётом за месяц. Голутвин подвинул его к себе.

— Значит так, Курбатов, — сказал Голутвин, сверяясь с расчётом. — За месяц восемь рублей. Две обычные субботы — ещё сорок копеек. За поверку и пробу считаю вдвое: по сорок за каждую. Всего семь рублей двадцать копеек.

Голутвин передвинул несколько монет и посмотрел на меня.

— Не за усердие добавляю, — продолжил Голутвин. — Усердия в книгу не положишь. Из первой дюжины девять ружей возвращали к верстаку, из второй — два. Пружина твоя десять тысяч раз отработала. Вот за это я и плачу. Если так пойдёт дальше, поверка и проба останутся в наряде.

Приказчик записал строку, посыпал чернила песком и повернул книгу ко мне. Я посмотрел запись: жалованье, приписка за субботы. Недельный аванс удержали ещё при прошлом расчёте. Итого — семь рублей двадцать копеек.

— Всё верно? — Голутвин улыбнулся.