Я сам взял второй ствол. На этот раз нужное положение нашлось сразу. Светлая полоса протянулась внутри канала, затем надломилась ближе к середине.

— Чуть не доходя середины, уводит влево, — сказал я.

Захар Кузьмич принял ствол, посмотрел в него и молча вернул мне.

— Верно? — спросил я.

— Верно, — признал Захар Кузьмич.

Он сорок лет смотрел в это окно, я — первый день. Но теперь я видел не только изгиб. Я понял сам способ.

— Дело не только в вашем глазе, Захар Кузьмич, — сказал я. — Оконный переплёт даёт прямую линию. Пока канал прямой, свет внутри него тоже идёт ровно. Стоит каналу уйти — линия ломается раньше, чем кривизну можно почувствовать руками.

Захар Кузьмич снова поднял ствол к окну и задумчиво посмотрел внутрь.

— Я сорок лет так делаю, — сказал он. — Только словами никогда не раскладывал.

— И ни разу не ошиблись? — спросил я.

Старик посмотрел на меня.

— В пасмурь не берусь, — ответил Захар Кузьмич.

Я сначала решил, что не расслышал.

— Почему? — спросил я.

— Свет не тот, — ответил Захар Кузьмич.

Я посмотрел на окно, затем на два отбракованных ствола. Ещё несколько минут назад мне казалось, что для проверки не хватает новой железной мерки. Теперь стало ясно: меру следовало дать не стволу, а свету. Одинаковая линия, одинаковая яркость, одинаковое положение ствола — и мастерский приём перестанет зависеть от погоды и сорока лет опыта.

Захар Кузьмич проследил за моим взглядом.

— Что, и свету меру поставишь? — усмехнувшись, спросил он.

— Надо, чтобы линия каждый раз оставалась на месте, — сказал я.

Захар Кузьмич прищурился.

— Солнцем командовать будешь?

— Нет. Окном.

До конца дня у торцевой стены появилась доска. Её побелили мелом и провели посередине чёрную полосу сажей. На полу я сделал одну черту — место, откуда смотреть. На подоконнике ещё одну метку — куда каждый раз ставить казённую часть ствола. Никаких других приспособлений не потребовалось.

Я не сделал глаз Захара Кузьмича лучше. И своих сорока лет опыта у окна тоже не получил. Однако теперь перед любым человеком, который встанет на черту и положит ствол на одно и то же место, будет одна и та же прямая. Не та, которую случайно дал оконный переплёт в этот час, а та, которую мы сами оставили на месте. В понедельник и в четверг, при солнце и в пасмурь. У Захара Кузьмича и у того, кто встанет после него.

В прежней жизни я видел похожее иначе. Там была лампа, стекло с нанесённой сеткой и человек, который смотрел в трубу. Он говорил, где повело, и остальные принимали решение. Спорили с ним редко. Не потому, что он всегда был прав, просто проверить его было нечем.

Возле щита уже собрались люди.

— К этому окну ещё мой дядька ходил, — сказал один из ствольщиков.

— И никто доски не прибил, — ответил ему другой.

— Так ведь и не догадался никто, — пробормотал первый.

Ложевщик подошёл ближе, посмотрел сначала на доску, потом на окно.

— А в пасмурь? — спросил ложевщик.

— В пасмурь хуже видно, — сказал я. — Но прямая оттого кривой не станет.

Я говорил ложевщику, а смотрел на Захара Кузьмича.

— И в пасмурь увидите, — сказал я.

Захар Кузьмич отставил напильник, взял один из двух негодных стволов, встал на меловую черту, положил казённую часть к метке на подоконнике и поднял. Чёрная полоса легла в канал. Захар Кузьмич чуть повернул ствол, задержал и опустил, после чего передал его мне.

Я повторил. Теперь искать линию почти не требовалось. Она уже была там, где должна быть. Излом тоже никуда не делся.

— Матвей! — позвал я.

Колодочник подошёл сразу.

— Встань на черту, — сказал я и подал ему ствол. — Казну к метке. Смотри на полосу.

Матвей встал. Первые несколько секунд он только вертел ствол.

— Медленнее.

Он повернул ещё раз, остановился — и вдруг подался вперёд, будто хотел заглянуть глубже, чем это вообще возможно.

— Вправо ушёл! — Матвей оторвался от дула. — Вправо ушёл, вот он, зараза! Я его вижу.

Он моргнул и тут же снова поднял ствол.

— Так это что же, теперь всякий сможет увидеть?

Захар Кузьмич смотрел не на него, а на ствол в его руках.

— Видеть — не править, — сказал Захар Кузьмич.

— И увидеть сможет только тот, кого правильно научат, — добавил я. — Доска всего лишь даёт всем одну линию и один свет. А где гнуть, насколько и когда остановиться — этому у Захара Кузьмича учиться надо. Его сорок лет работы одной полосой сажи не заменишь.

Захар Кузьмич наконец отвёл взгляд от ствола и посмотрел на меня. В его глазах впервые не было ни испытания, ни сомнения — только сдержанная благодарность.

Матвей тоже посмотрел на мастера, а затем осторожнее, чем прежде, опустил ствол.

В воскресенье я почти весь день провёл дома. Пелагея занималась своими делами, Дуня сидела за столом. Я несколько раз подходил к окну. С утра небо было чистым, потом набежали облака, но ненадолго. В очередной раз я отодвинул край занавески и посмотрел вверх.