Шабров не спросил, зачем мне понадобился верстак по ночам. Не поинтересовался, что я собираюсь делать при свечах после полного рабочего дня. Даже на свёрток с железом, который я оставил у своего места, не посмотрел. Это меня устраивало.

— Свечу сам гаси, — бросил он напоследок. — Спалишь мастерскую — платить будет нечем.

На этом разрешение было получено.

Если мои скобы окажутся полезны и другим мастерам, результат будет говорить за меня. Тогда мне впервые не придётся уговаривать людей поверить Ваньке Курбатову. А доверие здесь означало заказы, заработок и шанс вернуть фамилии доброе имя.

Сначала мне казалось, что тело семнадцатилетнего мальчишки должно переносить работу легче моего прежнего. В некотором смысле так и было. Спина не ныла после нескольких часов за верстаком, глаза не уставали от разглядывания мелких деталей, пальцы слушались. Только артельный урок рассчитывался не на то, сколько способен выдержать человек. Он рассчитывался на то, сколько тот должен сделать.

К обычной работе добавилась Федькина половина, потом Шабров положил рядом ещё заготовки. К полудню я перестал считать часы. К вечеру начал считать только готовые детали. Когда последний мастер ушёл, я остался один. Передо мной лежал законченный урок и то, ради чего я его взял, — свободный верстак.

На третий день кожа на большом и указательном пальцах правой руки лопнула. Мелкая металлическая пыль въелась в трещины и не вымывалась даже горячей водой. На левой ладони появился волдырь, который я вечером проколол, а утром снова взялся за напильник. Хуже всего было не это. После десяти часов одинаковых движений пальцы продолжали двигаться, но переставали чувствовать металл так, как мне требовалось. Приходилось останавливаться, разминать кисть и ждать. Потом снова работать, вставая днём за урок, а ночью — за верстак.

Шабров видел мои руки. Не заметить их он не мог. Но ни разу не спросил, что именно я точил после того, как остальные уходили.

Начать пришлось не с железа. Две заготовки я мог выточить хоть сегодня, только толку от них не было бы, пока я не знал, где именно провести границы. Проще всего было снять размеры с готовой замочной доски. Но тогда я лишь повторил бы конкретную деталь вместе со всеми её случайными отклонениями. Мне нужен был не размер одной доски, а размер, по которому следовало делать их все.

Готовое ложе нашлось в мастерской. Не новое — по дереву уже прошёл ложевщик, гнездо под замок было выбрано, но окончательной сборки ещё не делали. Замочную доску я взял из тех, что лежали у стены. Первый раз она в гнездо не вошла.

Я закоптил край над свечой, посадил, насколько получилось, вынул. Светлые места показали, где металл упирался в дерево.

Напильник снял совсем немного. Снова копоть и ложе. На третий раз доска вошла глубже. На четвёртый села почти полностью, но пришлось дожать большим пальцем. Я вынул её и снова прошёлся напильником. Торопиться здесь было нельзя. Снять металл можно было всегда. Вернуть обратно — уже нет.

Через несколько проходов доска села в гнездо от усилия пальцев. Я вынул её, протёр и повторил. Потом ещё раз. Вот теперь получилось то, что мне требовалось.

Я отложил напильник и несколько секунд смотрел на доску. При этой толщине две независимо изготовленные части ещё соединялись без дополнительной пригонки.

Я провёл черту на краю доски и продолжил. Теперь задача была обратной. Снимал понемногу, каждый раз возвращая металл в то же гнездо. Сначала разницы почти не чувствовалось. Потом появился едва заметный ход. Ещё немного — и при нажатии пальцем край доски начал смещаться.

Я поставил замок и попробовал его уже целиком. Работать он мог, но оставлять такую посадку я бы не позволил. Замок не должен был гулять в ложе, принимая нагрузку каждый раз немного иначе.

Я положил доску на верстак. Между полученными границами как раз находилось то, что я назвал «от сих до сих». С одной стороны металл ещё входил без индивидуальной пригонки. С другой — ещё не получал свободы, которой в этом сопряжении быть не должно. Только теперь я принёс несколько готовых артельных досок и приложил их к своим. Разница обнаружилась сразу. Одни были толще первой границы, другие уходили за вторую. Ничего удивительного в этом не было. Здесь доску делали не для любого ложа. Её делали для конкретного, а потом мастер или ложевщик доводил пару до нужной посадки. Я убрал артельные детали обратно. Они мне больше не требовались.

Следующей ночью я развернул тряпку с найденным на отвале железом. На изготовление первой скобы ушло меньше времени, чем я ожидал. После последних дней замочной работы собственные пальцы наконец перестали казаться чужими, а инструмент — неудобным. Тиски были грубее тех, к которым я привык. Напильники хуже. Свет одной свечи заставлял постоянно менять положение детали. Но это были уже нюансы. Здесь я знал, что делать.