Утром обе меры лежали на верстаке. Я проверил их на опорной паре. Обе работали. На этом можно было бы остановиться, если бы мне требовались только две правильно сделанные железки. Но сами по себе они ничего не доказывали.

Я взял замочную доску из своего очередного урока и проверил толщину. Не прошла. Пришлось вернуть деталь в тиски. Снял немного и проверил. Теперь одна сторона скобы пропустила доску, другая остановила.

Так к двойному уроку добавилась третья работа. Днём я делал то, что полагалось подручному. Вечером заканчивал чужую половину. Ночью возвращался к собственным деталям и прогонял их через две скобы.

Первые несколько штук пришлось переделывать почти полностью. Потом руки начали сами останавливаться раньше. Я всё реже исправлял готовое и всё чаще попадал в нужные границы ещё при изготовлении.

Свечи становились короче. На тряпке прибавлялись детали. К концу третьей недели я довёл по скобам девять замочных досок. Семь завернул в тряпку и оставил у своего верстака, а две передал мастерам для сборки замков из нынешней партии.

Трещины на пальцах успевали затянуться ровно настолько, чтобы на следующий день раскрыться снова.

Я спал по три-четыре часа. Меньше не позволял себе сам. После второй ночи понял, что начинаю дважды проверять то, что обычно видел сразу. После третьей едва не снял лишнее с готовой доски и с тех пор, как бы ни поджимало время, ложился хотя бы ненадолго. Точная работа усталости не прощала.

Однажды я вышел из мастерской уже на рассвете и дошёл до дома, когда над крышами только начинало светлеть.

Пелагея сидела у стола. Я ничего не спросил. Она тоже. Снял сапоги, положил рядом свёрток и уже собирался лечь, когда Пелагея посмотрела на мои руки.

— Отец так же не спал.

Больше она ничего не сказала. Спрашивать, чем это для него закончилось, не требовалось.

На лавке зашевелилась Дуня. Она сонно открыла глаза и посмотрела на меня.

— Вань, ты только пришёл?

— Пришёл. Спи, Дуня, – мягко сказал я.

Она уже закрыла глаза, но вдруг попросила:

— Спой что-нибудь. Можешь?

Я замер. В прежней жизни меня не просили петь уже много лет.

— Когда-то мог.

Я сел рядом и тихо запел «Тёмную ночь», растягивая слова почти как в колыбельной. До конца первого куплета Дуня не дослушала — уснула. Пелагея всё это время молча смотрела на меня. Наверняка удивлялась, откуда Ванька знает такую песню. Впрочем, не всё ли равно? Если спросит, скажу, что где-то услышал. Сейчас главное, что Дуня уснула.

Утром перед сдачей я пришёл в мастерскую раньше остальных. На длинном столе лежала готовая работа артели. Двадцать замков. Вчера их закончили, сегодня должны были сдавать.

Я поставил свечу ближе и достал обе скобы. Проверять чужую работу мне никто не поручал. И права решать, хорошо ли работали люди, которые провели за верстаком больше лет, чем этому телу исполнилось от рождения, у меня не было. Но именно для этого я три недели и делал меру.

Взял первый замок, замерил толщину доски. Скоба остановилась. Посадочную ширину — прошла. Отложил и взял второй. Толщина прошла. По ширине не вошёл.

Я ничего не записывал. Прошедшие складывал справа, остальные слева. Толщина. Ширина. Следующий.

К десятому замку справа лежал один. Я остановился. Первой мыслью было, что ошибся я. Отложил скобы, достал опорную доску и принёс то самое ложе. Проверил первую границу. Доска садилась без дополнительной пригонки. Снял её. Проверил вторую. Появлялся именно тот ход, на котором я три недели назад остановился. Я повторил всё ещё раз, но ничего не изменилось.

Вернулся к столу и продолжил мерить. Второй замок, прошедший обе меры, нашёлся только ближе к концу. На двадцатом я остановился. Справа лежали два, а слева — восемнадцать.

Я посмотрел на них и заставил себя сформулировать результат правильно. Восемнадцать замков не были браком. Каждый мастер делал свой замок под своё ружьё. Ложевщик выбирал под него гнездо. Где требовалось, металл и дерево пригоняли друг к другу. В собранном оружии любой из этих восемнадцати мог работать безукоризненно.

Мои скобы сказали только, что за сменяемость этих деталей поручиться нельзя. Возьми замок из одного ружья, поставь в другое — и заранее неизвестно, сядет ли он без напильника и стамески. Нужна будет пригонка.

Я хотел сделать инструмент против Ковригина, а получил первую часть системы, которой было всё равно, кто стоит у приёмочного стола. Для артели две скобы могли уже завтра вернуть часть потерянных денег. Для меня — дать работу, из которой можно выплатить недоимку и не угодить осенью в рекруты. Но этим дело не кончалось.

Сегодня я провёл границы для двух размеров замочной доски. Завтра такие же границы можно было дать остальным деталям. Замку. Ложу. Стволу. Каждому сопряжению, от которого зависел выстрел. Тогда ружьё перестанет быть единственным комплектом навсегда пригнанного друг к другу железа и дерева. Сломанный замок можно будет заменить другим — без напильника, без недели работы, без мастера, который один знает, где снять лишнее.