– Что? Тебе уже наскучило общаться с богатыми и влиятельными? Ужин вот-вот начнется. – Слова звучат резко, вся моя растерянность и разочарование просачиваются наружу.

– Я богат и влиятелен. И я не голоден. По крайней мере, не до еды.

Он... он только что окинул меня взглядом, когда сказал это? Нет, мне, должно быть, кажется.

Я прочищаю горло. – Да, ну... Спокойной ночи. – Но мои ноги не двигаются. Я не сдвигаюсь с места.

Его губы изгибаются в медленной улыбке, от которой у меня язык заплетается, а в животе порхают бабочки. Это не та улыбка, которую он подарил той женщине в бальном зале. Эта мягче, искреннее и действительно достигает его глаз. Она создает иллюзию, что я особенная.

Майбах подъезжает к подъездной дорожке, привлекая наши взгляды. – Пойдем. – Он кивает в сторону машины и начинает идти.

Я колеблюсь, грудь сжимается. Разве не этого я хотела, когда пошла подсматривать в бальный зал? Чтобы он увидел меня и предложил подвезти? Но теперь, когда это происходит, паника заливает мою систему. Быть с ним наедине в этой машине кажется опасным в смыслах, которые я не могу объяснить. Не потому, что он причинит мне боль – не думаю, что он бы стал, – а потому, что я могу сделать что-то катастрофически глупое. Например... что, если я попытаюсь его поцеловать?

Я не могу доверять себе наедине с ним.

– Ты идешь, bellezza? – Он оборачивается, ожидая.

Bellezza. Это слово разливает жар по моим венам. Я погуглила его после того, как он впервые так меня назвал, – оно означает красавица. Тогда я могла сказать себе, что это просто небрежное обращение, просто слово, потому что он не знал моего имени. Но теперь он знает. Так что... какое у него оправдание?

Я чувствую себя парящей, когда иду к нему. Он снова улыбается мне той улыбкой – настоящей, – и мое сердце переходит в бешеный режим, отчего меня слегка кружит. Черт, что, если у меня случится сердечный приступ, прежде чем я доберусь до дома? В двадцать три года это было бы в моем духе.

Он открывает для меня заднюю дверь, и я бездумно скольжу внутрь. Как только я погружаюсь в кожаное сиденье, мир снаружи просто... исчезает. Дверь закрывается с мягким щелчком – без резкого хлопка, без раздражающего шума – и внезапно я нахожусь одна, окутанная прохладным, дорогим воздухом. Внутри чувствуется тонкий запах кожи и чего-то теплого, как полированное дерево и тихая роскошь. Аромат, который я замечала вокруг Ромеро.

Мгновение спустя дверь с другой стороны открывается, и когда он садится рядом со мной, этот аромат усиливается, обвивая меня, сжимая грудь и кружа голову. Боже, почему он так хорошо пахнет? Каким одеколоном он пользуется? Мне хочется прижаться к нему, приникнуть лицом к его шее и вдыхать его запах. Мысль настолько неподобающая, что мое лицо вспыхивает.

Двигатель оживает с низким урчанием, и мы откатываемся от подъездной дорожки особняка, будто вообще не касаемся земли.

– Куда? – спрашивает Ромеро.

Я моргаю, глядя на него, и здравый смысл умудряется пробиться сквозь туман притяжения. Как бы я к нему ни относилась, я не могу дать ему мой реальный адрес. – Вы можете высадить меня на бульваре Матери Гастон и авеню Хегеман. – Это достаточно далеко от моего дома, чтобы он не смог меня отследить, если захочет, но достаточно близко, чтобы я могла пробежать остаток пути без особого напряжения.

Он смотрит на меня мгновение, затем наклоняется вперед, чтобы открыть перегородку и дать водителю указания. Закончив, он снова закрывает ее и откидывается на сиденье. – Хочешь выпить?

Вопрос, заданный этим мягким, интимным тоном – в сочетании с тем, как тусклый свет затемняет его глаза, – вышибает воздух из моих легких. На мгновение я не могу даже говорить. Да что со мной не так? Я качаю головой и отворачиваюсь, делая вид, что размытые огни проезжающих фонарей внезапно завораживают.

Между нами повисает долгая тишина. Я чувствую, как он смотрит на меня, ждет. А затем…

– Что сказал тебе Карло в той уборной?

Моя голова резко поворачивается к нему. Что? Из всего, что он мог спросить. – Это не твое дело, – резко отвечаю я, звуча больше как Итан, чем мне хотелось бы признавать. Легче злиться, чем признать, насколько Ромеро выбивает меня из колеи. И я действительно не хочу вспоминать, что сказал тот старый ублюдок Карло.

«Три дня согревать мою постель, и тебе больше никогда не придется прислуживать». Как будто прислуживание – такая грязная работа. Я лучше буду разносить подносы до конца своих дней, чем стать шлюхой, сказала я ему. Ему не понравился мой ответ. Совсем. Он схватил меня за руку, и я повысила голос от чистого ужаса.

Слава богу, я так сделала.

– Как ты вообще узнал, что я там? – И вообще – как он услышал, как Фред меня ругает? Если только... – Ты следил за мной из бального зала после того, как я разлила напиток?

Теперь его очередь смотреть в окно, не отвечая.

Значит, он следил за мной. Но... зачем?