Это были слова Ромеро. Тогда я думала, что он имел в виду, что это не он стрелял, хотя и отдал приказ. Но теперь я понимаю, что он, вероятно, имел в виду нечто совершенно иное – что он искренне не был тем, кто убил папу. Значит ли это, что он знает, кто это сделал на самом деле?

Я вскакиваю со скамьи. – Кто-нибудь знает, что это сделала ты?

Мама хмурится от моей внезапной интенсивности. – Кроме Миккеля Вероны, лидера той группы, который был более чем готов приписать себе его смерть, никто не знает.

Это значит, что Ромеро думает, что этот парень Миккель это сделал. Облегчение заливает меня, но лишь частично. Вся эта ситуация настолько испорчена. Я зажата между молотом и наковальней – защищать своего мужа от мамы и маму от мужа. Мое сердце чувствует себя разорванным пополам.

– Мне нужно идти. – Я поворачиваюсь к двери.

– Подожди, Лени, пожалуйста! – Отчаяние в голосе мамы заставляет меня оглянуться. – Ты понимаешь, почему мне пришлось это сделать, да? Ты понимаешь, что у меня не было выбора? – Ее лицо искажено тревогой, она ищет в моем выражении какое-то одобрение или прощение.

И, несмотря ни на что – несмотря на ложь, манипуляции, годы зависимости, последовавшие за этим, – я киваю. – Я понимаю. – Потому что, как бы это ни было извращенно, я понимаю. У меня нет своих детей, но я знаю с абсолютной уверенностью, что разорвала бы любого, кто попытался бы причинить вред Итану или Ромеро – неважно кто.

Даже если это семья.

Я покидаю реабилитационный центр с гораздо большим количеством ответов, чем ожидала, но также с моим миром, перевернутым вверх дном, моя истина смещена. Что мне теперь делать?

– Мы приехали. – Голос Логана возвращает меня в настоящее, и я удивленно моргаю, видя, что мы припаркованы перед домом мамы. Я не хочу здесь быть. Одна. Мне следовало взять с собой Леди Хитклифф, но я не совсем соображала прошлой ночью. Мой мозг был слишком затуманен, чтобы принимать рациональные решения.

Все, чего я хочу, – это вернуться домой к мужу и моей кошке.

Я колеблюсь. Слова прямо здесь, теснятся в горле – Отвези меня обратно в дом Ромеро – но в конце концов я проглатываю их и выхожу из машины.

Мне нужно так много обдумать, прежде чем я смогу решить, что делать дальше. Убил Ромеро моего отца или нет, он все равно заказал убийство. И он знал, кто я, все это время. Он должен был соединить точки насчет моего отца, но скрыл это от меня.

Я благодарю Логана и бреду по ступенькам, моя рука и голова пульсируют в идеальном, мучительном ритме. Что мне нужно, так это сон. Сорок восемь часов бессознательного состояния, чтобы мой мозг переварил эту катастрофу.

Я закрываю за собой дверь, запирая ее, затем замираю.

Искусственное растение в углу – оно не там, где было, когда я уходила.

– Итан? – зову я, хмурясь, входя в гостиную. Он должен быть в кампусе. Что он здесь делает? – Итан!

Ничего.

Абсолютная тишина.

Зловещий холодок ползет по позвоночнику, и внезапно я знаю так же верно, как то, что солнце встает, – кто-то находится в этом доме вместе со мной. И если Итан не отвечает, если это не мой брат, то…

О, черт.

Мое горло сжимается, когда я смотрю на дверь.

Мне нужно быть умной в том, как я разыграю карты.

У того, кто проник сюда, скорее всего, дурные намерения, и он не позволит мне просто так уйти — иначе он бы уже как-то себя обнаружил. Моя рука пульсирует от боли, перехватывая дыхание. Это тот человек, который стрелял в меня? Они здесь, чтобы закончить работу?

Каждый мой инстинкт кричит мне бежать. Развернуться, распахнуть дверь и бежать как можно дальше.

Беги. Беги. Беги.

Но меня могут застрелить в затылок, если я это сделаю.

У меня нет сомнений, что мой незваный гость рядом и, вероятно, наблюдает за мной прямо сейчас, ожидая, чтобы увидеть, что я сделаю.

Мой пульс колотится так громко в ушах, что я едва могу мыслить здраво. Пытаясь выглядеть непринужденно, я засовываю руку в сумочку и, не доставая телефон на виду, набираю номер Ромеро.

Глава 40

Ромеро

Запах горелой плоти и мочи тяжелым грузом висит в комнате.

Кровь капает в ровном ритме на брезент, расстеленный под стулом, где обмяк человек Миккеля. Тот кусок дерьма, который стрелял в мою, блядь, жену. Его рука – то, что от нее осталось, – безжизненно свисает с подлокотника.

Я приседаю перед ублюдком, опускаясь на уровень его изуродованного лица. – Я спрошу тебя в последний раз. Где, черт возьми, Миккель?

Его голова безвольно качается в сторону, когда он скулит, его глаз – тот, что не заплыл, – калейдоскоп фиолетового и черного, подарок моих костяшек. Когда он пытается заговорить, кровь пузырится в уголках рта.

– Что ты сказал? – Я хватаю его за подбородок, дергая его лицо к своему. – Говори громче.

– Я–я не... знаю... – Каждое слово дается с трудом, прерываясь прерывистым дыханием, его лицо искажено агонией.

Моя улыбка становится холодной, когда я отпускаю его подбородок. – Неправильный, блядь, ответ.