А затем… я ломаюсь.

Я взрываюсь.

Меня разрывает.

Я швыряю посуду, срываю картины со стен. Я бью кулаками по столу и пинаю стулья. Я кричу, ругаюсь и тяну себя за волосы, пока не становится больно.

Это больно.

Это чертовски больно.

Блядь.

Я врываюсь в гостиную и смотрю на гитару, лежащую на пуфике.

Тянусь к ней…

А потом разбиваю ее.

Бью ею об пол – бью до тех пор, пока она не раскалывается, пока не ломается, пока от нее не остаются только зазубренные края и болтающиеся струны. Разбитая в щепки.

Теперь она почти так же сломана, как и я.

Я в оцепенении бреду обратно на кухню, глядя на учиненный мной беспорядок. Я швырнул вазу с розами, которые Саммер срезала у Джози, на пол, и теперь они лежат среди осколков, как напоминание о былой красоте. Я в оцепенении наклоняюсь, чтобы поднять одну розу, и кладу ее на ладонь, чтобы рассмотреть.

Я сжимаю стебель в кулаке так сильно, что шипы впиваются в кожу и из руки сочится кровь.

Вот тогда я что-то чувствую… но это не боль.

Я чувствую ее.

Я чувствую, как она стоит позади меня, сверлит взглядом мою спину, и почти могу представить выражение шока и ужаса на ее лице.

Я поворачиваюсь.

Джози смотрит на меня, да, но на ее лице нет ужаса.

Она не в шоке и не напугана.

Нет. То, что я вижу на ее лице, это сострадание.

Я вижу сострадание и сочувствие. Я вижу нежность.

Блядскую нежность.

Это ранит меня глубже, чем могли бы ранить эти шипы.

Время тянется бесконечно, пока мы смотрим друг на друга, безмолвные и неуверенные. Рука начинает пульсировать, и я разжимаю пальцы. Я отвожу взгляд от Джози, смотрю, как роза падает на пол, и меня пронзает воспоминание. Фотография на стене в ее спальне.

Розы опадают.

Я смотрю на свою ладонь. На струйки крови, сочащиеся из проколотой кожи. На отпечатки, оставшиеся от шипов.

— Разве шипы делают розу менее прекрасной? — спрашиваю я. Я не знаю, почему спрашиваю это. Не знаю, какого ответа жду.

Но Джози и так это знает, потому что не отвечает. Она просто идет ко мне.

Она идет ко мне со слезами на глазах и нежностью на лице, обнимает меня и прижимает к себе.

Она держит меня крепко. Она не отпускает меня.

Я чувствую, как напрягаюсь. Я в замешательстве, я… в смятении.

Я разорван в клочья.

Разорван в клочья изнутри.

А потом мои колени становятся ватными. Ноги больше не могут держать меня, и они подкашиваются.

Я оседаю на пол.

Джози оседает вместе со мной, и мы приземляемся среди растоптанных роз, рассыпанного стекла и остатков моего срыва.

Она продолжает цепляться за меня, удерживая на месте, словно я могу разбиться, как стекло, окружающее нас, и, по правде говоря, я уже разбился.

Мы остаемся в таком положении. Я даже не знаю, сколько времени прошло, но она крепко прижимает меня к себе, не ослабляя хватки.

Я не плачу. Я отказываюсь плакать. Но позволяю своей голове упасть на ее голову, пока злость покидает меня. Я опираюсь на нее, дышу, и позволяю злости сгореть дотла.

Я понимаю, что меня никогда раньше так не обнимали – после Катрины. Я пережил худшее, что когда-либо случалось со мной, и сделал это совершенно один. Саммер, конечно, была рядом, но я никогда не позволял ей видеть мои самые темные моменты. Я ограждал ее от своих демонов.

Не было никого, кто взял бы меня за руку, поддержал, прошел бы со мной сквозь огонь.

Я был совсем один… до этого момента.

Теперь есть Джози.

Пелена наконец рассеивается, и мне становится неловко, стыдно. Злость вонзила в меня свои клыки, и я ей это позволил. Я позволил ей взять верх, позволил поглотить меня. Я хочу объясниться, извиниться, хочу сказать хоть что-то, но сказать нечего. Правда кроется в осколках стекла, разбитой гитаре и моей кровоточащей руке.

Джози все понимает и отвечает мне молчанием на молчание. Мы медленно встаем, и она перевязывает мне руку бинтом из аптечки, лежащей под раковиной, промывает рану и накладывает марлевую повязку, время от времени сочувственно поглядывая на меня. Мы вместе убираем на кухне, сметаем мусор в совок и ставим розы в новую вазу. Мы не разговариваем. Наш разговор – в том, как мы смотрим друг на друга, как двигаемся, в том, чего мы не говорим.

Когда жизнь возвращается в привычное русло и мой дом выглядит прилично к возвращению Саммер из школы, Джози снова берет сумочку и направляется к двери. Она оглядывается на меня через плечо и широко улыбается.

— Вы с Саммер должны присоединиться к нам на День благодарения.

Это все, что она говорит перед уходом.

Она не ненавидит меня. Она не боится меня. Она не считает меня монстром.

Она не видит меня таким, какой я есть на самом деле.

Через час Саммер вбегает в дом и спрашивает, что у меня с рукой. Я отвечаю, что порезался о вазу с розами. Это не совсем ложь, и она не сомневается в моих словах.