Джози все еще хихикает, восторженно кивая, прикрывая рот рукой и говоря: — Это очень вкусно.

Мы оба смеемся, потому что у нее так набит рот, что слова превращаются в непонятный звук, приглушенный лакомством, которое она пытается прожевать.

И тут я кое-что замечаю.

«Но я всегда знала, когда оно придет, потому что чувствовала это нутром, каким-то внутренним чутьем, и понимала, что это знак: я преодолела трудности. Это был свет в конце темного пути».

Я чувствую это нутром. Внутренним чутьем. Это чувство назревало весь вечер и достигло своего пика именно в этот момент, когда я смотрю на Джози Грант, запихивающую в рот маршмэллоу и пытающуюся не подавиться собственным смехом.

Я резко втягиваю воздух, отчасти потрясенный, отчасти завороженный. Ветер снова завывает, и звучит это так, словно он говорит со мной, шепчет слова мне на ухо. Меня вырывает из этого момента, когда Саммер и Оливия выбегают на улицу с криками: — Пицца!

Джози встает со стула, пряча фантики от конфет в карман.

— Она никогда не узнает, — улыбается Джози.

На ее верхней губе осталась капля шоколада, но она отворачивается прежде, чем я успеваю ее стереть. Я смотрю ей вслед, слегка ошеломленный, и чувствую себя так, словно получил удар под дых. Голова кружится.

Мне… хорошо.

И это меня чертовски пугает.

Ветер снова заговаривает со мной, пока я сижу и слушаю, как потрескивают и шипят языки пламени, словно зловещий саундтрек к моему прозрению. Это лучше, чем низкое рычание Мести, с которым я так долго жил.

«За трудностями приходит счастье».

18

18

——————————

К моему дивану прислонена новая гитара.

Я купил ее импульсивно на следующий день после Хэллоуина, и до сих пор не осознавал, как сильно мне ее не хватало. Когда Катрина ушла, все стало серым. Было трудно находить проблески надежды и участки света, когда мой мир погрузился во мрак. Вещи, в которых я привык растворяться, заставляли меня чувствовать себя… потерянным. Хобби и увлечения, приносившие мне радость, превратились в обузу – смутное напоминание о моем черном сердце. Было трудно разглядеть хоть что-то сквозь темноту без света. Было тяжело ориентироваться в бурных волнах без якоря. Было трудно находить что-то хорошее, когда не было даже намека на надежду.

Но теперь все по-другому. Буря утихает, небо проясняется. Сквозь серые тучи, которые так долго нависали надо мной, пробивается луч света.

Я неделями твердил себе, что дело не в Джози. Не в самой Джози… дело в осознании того, что жизнь не закончилась на Катрине. Я все еще могу смеяться, чувствовать и ценить маленькие удовольствия. Островки подлинного счастья. Надежду.

Но… дело не в Джози.

Дело не может быть в ней.

Мои пальцы скользят по знакомым струнам, словно я заново открываю для себя старую любовницу. Однако игра на гитаре – это не езда на велосипеде; это искусство, требующее постоянной практики. Так что я немного небрежен, немного не в форме, но каждая фальшивая нота, которую я беру, – это ненавязчивое напоминание о том, как низко я пал.

От этого мне еще сильнее хочется выбраться из этой ямы.

Джози сидит на моем диване со своей собственной гитарой, лицом ко мне, пока я сижу напротив нее на пуфике. Улыбка не сходит с ее лица с тех пор, как она появилась на пороге моего дома после того, как я отправил ей фотографию своего нового инструмента. Девочки в школе, и это первый раз, когда мы проводим время наедине без них. Но у нас не было времени на неловкость и смущение, потому что Джози с радостным волнением вбежала в дом и принялась рассматривать мою гитару. Я завороженно наблюдал, как она провела кончиками пальцев по черному корпусу, перекинула ремень гитары через плечо и плюхнулась на диван, как у себя дома.

Она смотрит, как я настраиваю гитару, слегка касаясь струн большим пальцем, и широко улыбается.

— Я ни с кем не играла уже почти восемь лет, — говорит Джози с грустной ноткой в голосе.

Я не позволяю себе слишком глубоко задумываться о том, что она имеет в виду, но полагаю, что любая связь, которую она проводит между мной и мужчиной, которого она вспоминает, играет мне на руку.

Я сжимаю гриф, расставляя пальцы по местам и поглядывая на нее, пока сосредотачиваюсь.

— А я вообще ни с кем не играл, — признаюсь я. — Самым близким к этому было то, когда Саммер била в свои игрушечные бонго и очаровательно фальшиво пела, пока я репетировал.

Улыбка Джози становится каким-то образом еще шире. Не знаю, видел ли я ее когда-нибудь такой… умиротворенной. Я проклинаю свое сердце за то, что оно пропускает удар.

— Что умеешь? — Джози выпрямляется на диване и смотрит на свой инструмент, ее волосы падают на лицо, как занавес. Она небрежно берет аккорд ля минор, прежде чем снова перевести взгляд на меня. — «Пинк Флойд»? «Роллинг Стоунз»? «Битлз»?