Мы не были близки с тех пор, как это случилось, и я имею в виду не только секс. Она сказала, что врач запретил ей половые контакты до полного восстановления, и я это понимаю. Но не было ничего. Ни нежных прикосновений, ни объятий, ни долгих поцелуев. Вообще никаких поцелуев.

Я не могу к ней приблизиться.

— Катрина, нам нужно поговорить об этом, — произношу я, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на отчаянное желание достучаться до нее. Мне нужно прорваться сквозь стены, которые она воздвигла между нами. Они осязаемы, становятся толще с каждым днем, и я боюсь, что если мы не начнем разрушать их сейчас, скоро будет слишком поздно. — Я старался дать тебе пространство, позволить тебе исцелиться, но я чувствую…

Она закрывает глаза.

Сглатывает.

Я продолжаю, не в силах сдержать дрожь в голосе: — Я чувствую, как ты ускользаешь от меня.

Мои слова повисают в воздухе, разбитые и обнаженные. На мгновение проигнорированные. Затем ее взгляд медленно поднимается от стола и встречается с моим. В ее глазах есть что-то преследуемое призраками, призраками не только нашего нерожденного ребенка.

Что-то, что я даже не могу начать анализировать.

Я чувствую, что она собирается открыться мне. Я задерживаю дыхание, словно если я вздохну, моргну или даже пошевелюсь, то все упущу. Ее губы приоткрываются, когда она слегка подается вперед над столом, ответ зарождается в глубине ее горла. Но какими бы ни были эти слова, они растворяются на языке.

Я выдыхаю.

— Мы можем пытаться еще, Катрина. — Я говорю это, чтобы дать ей какую-то надежду, чтобы поднять ей настроение. Это не давление, просто… обещание лучших дней впереди.

Но я не получаю того ответа, которого ожидал.

— Я не хочу.

Это едва слышный шепот. Безнадежность, вырвавшаяся вместе с выдохом.

Голая правда.

Я ломаюсь изнутри. Я рассыпаюсь на куски, и я не могу показать это ей, потому что должен придумать, как собрать нас воедино. Я должен…

— Думаю, мне нужно уйти отсюда на несколько часов, — говорит она. Зрительный контакт обрывается; она сдувается на моих глазах.

В тишине раздается скрип стула Катрины, и она встает прежде, чем я успеваю ответить.

Я ничего не говорю. Не спрашиваю, куда она идет, или когда вернется. Честно говоря, она и не дает мне шанса, и я не знаю… я больше не знаю, что ей сказать.

Я не знаю, как ей помочь.

Она надевает обувь и исчезает через заднюю дверь. Дребезжание петель эхом отзывается во мне, как мрачный гимн. Похоронный марш.

Но нет, это не произойдет в мое дежурство. Я не могу позволить этому случиться.

Я не позволю.

Мой взгляд остается прикованным к этой двери еще долгое время, пока я гадаю, где я ошибся. Катрина почувствовала давление? Она думает, что разочаровала меня?

Я перевожу взгляд на полный бокал вина и тут же выпиваю его залпом.

— Папочка? — Саммер вприпрыжку вбегает на кухню, ее желтый костюм Белль развевается вокруг костлявых коленок.

Я сглатываю и беру себя в руки.

Я должен.

— Привет, зайка. Проголодалась?

Она кивает, затем прыгает ко мне на колени. Я отгоняю темные мысли и наслаждаюсь ощущением того, как руки моей дочери обвиваются вокруг моей шеи, теплом ее тела, чистым запахом ее волос. Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь каждой частичкой ее. Каждым драгоценным ударом сердца.

Она – мой мир. Мое сокровище. И прямо сейчас она кажется моим якорем.

— Куда ушла мама?

Саммер отстраняется, глядя на мое лицо. Она ждет ответа, который успокоит ее. Она ждет ответа, которого у меня нет.

На долю секунды я задумываюсь, не соврать ли мне.

Ее срочно вызвали на работу.

Она пошла в парикмахерскую.

Она помогает подруге искать потерявшегося хомяка.

Но то, что я говорю – это только правда.

— Не знаю.

Правда – это все, что у меня есть. Я не знаю, куда ушла моя жена.

Все, что я знаю – это то, что я чувствую, что теряю ее.

Я чувствую, что уже потерял ее.

——————————

СЕЙЧАС

— Можешь приготовить свои всемирно известные спагетти?

Я смеюсь над фразой «всемирно известные», но не поправляю Саммер. Я понимаю, что скоро придет время, когда моя дочь не захочет, чтобы ее видели со мной, поэтому пока я позволю ей верить, что я в тысячу раз круче, чем есть на самом деле.

— Спагетти, значит? Думаю, с этим я не ошибусь.

Саммер занята маниакальной уборкой дома. Иногда она делает так, когда слишком взволнована или в стрессе. Сегодня она взволнована, потому что снова пятница, и Оливия остается с ночевкой.

Вся эта уборка немного странная, учитывая, что ей всего девять лет, а уборка находится где-то на самом верху списка ужасных, безрадостных способов провести время – прямо рядом с гольфом. Но я уж точно, черт возьми, не жалуюсь.

Она мастерски орудует шваброй, заглядывая на кухню, где я собираю ингредиенты для своих всемирно известных спагетти, которые пробовали только три человека.