— Нам нужно будет договориться о том ужине, — кричит Бенджамин до того, как я дохожу до тротуара.

Я прикусываю язык, закрываю глаза и поворачиваюсь к нему лицом.

— Жду с нетерпением. — Я ухмыляюсь во все зубы. Я выгляжу либо как счастливый психопат, либо как бешеный медведь.

Мне хочется наброситься на него. Скрутить его. Выложить ему всю правду и избить до полусмерти.

Но я отворачиваюсь и иду к своей машине.

Подойдя к «Мустангу», я вспоминаю, что пил и мне нельзя садиться за руль.

Гребаный ад.

Я пинаю шину, как будто это она насильно вливала в меня алкоголь и несет единоличную ответственность за мое нынешнее затруднительное положение. Затем я извиняюсь.

Прости, Фрэнсис. Пожалуйста, не ненавидь меня. Я немного пьян.

И взбешен.

Я громко выдыхаю в ночь, которая слишком спокойна для моего настроения, и отправляюсь пешком, чтобы пройти три километра до моего дома. Мне придется забрать машину утром, прежде чем я заберу Саммер с ночевки.

Я успеваю сделать всего несколько шагов по тротуару, когда чувствую на себе чей-то взгляд.

Я поворачиваюсь.

Джози стоит на крыльце, перекинув руки через перила. Она видит меня, но не окликает. Даже после долгой ночи и сомнительного количества алкоголя она все еще остается видением, выглядящим так, словно ей самое место там, среди роз. Красная сетка на ее пышных рукавах колышется от сквозняка, а волосы рассыпаются по плечам. Наши взгляды на мгновение встречаются, и я думаю, не стоит ли мне попрощаться… сказать хоть что-нибудь… но не делаю этого.

Она тоже.

Я улыбаюсь ей, и она улыбается в ответ. Секунды идут.

Один… Два… Три… Четыре…

А потом я ухожу, растворяясь в ночи.

10

10

——————————

ТОГДА

Март

Я чувствую, что теряю ее.

Прошло две недели после выкидыша, и я знаю, что это нормально – переживать горе, но я беспокоюсь. Катрина подавлена, ее легко вывести из себя, она раздражительна и просто… грустна. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как ей помочь.

Я чувствую себя беспомощным.

Я старался взять на себя больше домашних дел, чтобы она могла отдохнуть. Она проводит много времени в нашей комнате под одеялом, плотно задернув шторы от солнечного света. Я часто захожу к ней и вижу, что она спит или уткнулась в телефон и пишет сообщения. Она сказала, что рассказала о выкидыше близкой подруге, так что у нее есть хоть какая-то поддержка.

У меня на языке вертится предложение обратиться к специалисту, но я все еще жду, надеясь, что она скоро пройдет через это.

Саммер не отходит от меня ни на шаг, когда я не на работе, задавая вопросы, недоумевая, почему мама все время плачет. Мы не говорили ей о ребенке – было слишком рано. Поэтому я все упрощаю и говорю ей, что Катрина плохо себя чувствует, и я уверен, что она скоро поправится.

Я сохраняю осторожный оптимизм, или, по крайней мере, так я говорю себе, но тяжесть в груди становится с каждым днем все более гнетущей.

Катрина не в порядке.

Саммер играет в своей комнате, пока я заканчиваю готовить куриный тетраццини на ужин. Я уже собираюсь отнести тарелку с едой в спальню Катрины, когда она, шаркая, заходит на кухню в мешковатом свитере и с небрежным пучком на голове. Глаза у нее ввалились, кожа бледная, но я рад ее видеть.

— Привет, — говорит она. Голос звучит хрипло, будто она кричала или плакала.

Я знаю, что второе.

— Привет, детка. Проголодалась?

Катрина качает головой, выбившаяся прядь волос падает на висок.

— Мне просто нужно было сменить обстановку. Может, выпить что-нибудь.

Она садится и опирается локтем о стол, подперев подбородок рукой. Ее глаза следят за мной, пока я наливаю бокал белого вина… но когда я ставлю его перед ней, она отодвигает его.

— Нет, спасибо.

Катрина никогда не отказывается от вина. Я невольно опускаю плечи, чувствуя, что ничем не могу ей помочь. Поэтому я просто составляю ей компанию и придвигаю соседний стул, чтобы сесть рядом. Я накрываю ее руку своей, но она вздрагивает и отстраняется. Ее плечи напряжены, она смотрит на царапины на нашем скромном кухонном столе.

Я с трудом выдыхаю. Грудь сдавило, словно тисками.

Она смотрит на меня из-под рыжевато-каштановых ресниц, и в ее глазах мелькает что-то похожее на раскаяние. Затем она со вздохом проводит рукой по волосам.

— Прости. В последнее время я сама не своя.

Я старался не придавать этому слишком большого значения, но не могу отделаться от чувства, что происходит нечто более глубокое, чем выкидыш. Я тяжело перенес потерю нашего ребенка, и я знаю, что это травмирует ее – в конце концов, это она носила наше дитя. Она страдает как от физической, так и от эмоциональной потери. Но… я знаю Катрину. Я знаю ее лучше, чем кто-либо. Я не могу точно определить, в чем дело, но в ее голове творится что-то еще.

Просто… что-то еще.