— Будет… больно… лишь недолго, — шепчет она, прерывисто дыша.

Я киваю сквозь слезы, задыхаясь от горя и давясь каждым словом.

— Подумай о том, как хорошо будет, когда ты поправишься. Я буду готовить тебе спагетти каждый день, если захочешь. Мы будем есть мороженое с кусочками печенья на завтрак, и я буду включать свою потрясающую, ужасную музыку, чтобы мы танцевали вместе в гостиной.

Уголок ее губ дергается в попытке улыбнуться, но улыбка не выходит. Голова бессильно падает набок, и я ловлю ее на сгиб локтя, прижимая ближе к себе.

— Я люблю тебя, пап. — В ее маленьком голоске звучит неприкрытая мольба, но она старается. Боже, она так старается.

Пожалуйста… пожалуйста, пусть это будет не наяву.

Я осторожно трясу ее, стараясь не давать ей уснуть и не причиняя еще большей боли. Мне нужно, чтобы она оставалась в сознании, но она так быстро истекает кровью. Я ничего не могу сделать, кроме как наблюдать за тем, как ее жизнь лужей растекается по моим выцветшим синим джинсам.

Я укачиваю ее взад-вперед, уткнувшись лицом ей в шею. Вдалеке воют сирены. Бенджамин все еще здесь, рядом с нами; я слышу его истеричные извинения. Но все это лишь фоновый шум…

Единственное, что я по-настоящему слышу – это звук того, как мое сердце раскалывается надвое.

— Я люблю тебя, зайка.

А затем я ломаюсь.

Я ломаюсь от звука собственного голоса, произносящего эти слова.

Я ломаюсь, потому что мне страшно, что это последний раз, когда я смог сказать ей эти слова.

Борись ради меня, малышка.

Я рассыпаюсь на куски, обнимая обмякшее тело дочери, шепча слова борьбы ей на ухо, пока мои пальцы прижимаются к слабому пульсу на ее шее. Он нитевидный и едва бьется под ее бледной кожей, но это означает, что она все еще здесь, пытается держаться… пытается остаться со мной.

Это значит, есть надежда.

Останься со мной, зайка. Останься со мной.

Мир идет кругом, когда меня накрывает волна головокружения, и я замечаю, что забыл, как дышать. Я должен держать себя в руках, должен быть сильным ради Саммер, но, боже мой, это не может быть правдой…

Все кажется нереальным.

Пожалуйста, не забирайте мою маленькую девочку. Пожалуйста… пожалуйста.

Моя ладонь все еще прижата к ее груди. Сквозь слезы я смотрю вниз, на алую лужу, пачкающую нас обоих, и меня пронзает ужасное осознание… ее кровь на моих руках.

Вот то, что я сотворил.

Вот то, что я привел в действие.

Это цена мести.

30

30

——————————

ТОГДА

Май

Катрина стоит на подъездной дорожке.

Ее объемная толстовка свисает поверх шорт. Она сжимает ручки двух чемоданов, бросая на меня взгляд.

— Я вернусь к судебному слушанию в следующем месяце, — говорит она бесстрастно и сухо.

Я стою в паре шагов от нее на траве, скрестив руки на груди, а мое сердце бьется куда быстрее, чем я когда-либо позволил бы ей заметить.

— Хорошо.

Я отвечаю коротко. Отстраненно. Я не желаю показывать ей, как сильно ломаюсь изнутри.

Катрина уезжает в Теннесси к матери; возможно, временно, пока не встанет на ноги. А может, и навсегда. Здесь, в Иллинойсе, ее мало что держит. Моя бомба на дне рождения ударила с сокрушительной силой. От нее отвернулся весь круг общения, ведь все они были в числе приглашенных гостей, а со стороны коллег посыпалось столько осуждения и враждебности, что в итоге ее попросили уволиться и с работы.

Даже Бенджамин бросил ее. Он струсил, и у него не хватило духу уйти от жены.

Какая-то часть меня завидует его жене – она, вероятно, понятия не имеет о том, что он натворил. Она не знает этой боли, всепоглощающей душевной муки, выворачивающего наизнанку чувства предательства, которое проникает в кости и высасывает вас досуха. Она не знает той удушающей тьмы, что застилает разум и отравляет все светлое. Теперь я чувствую себя иначе. На мне осталось пятно. Шрам. Кровоточащая рана, которая никогда до конца не затянется.

Это изменило меня.

Я судорожно вдыхаю и напрягаюсь всем телом, наблюдая, как Катрина собирает волосы в небрежный пучок. Она выглядит так, как ощущается самое дно – как женщина, у которой отняли абсолютно все.

Но она сама запустила этот механизм. Ее выбор привел к этому.

Она загружает чемоданы в багажник, а затем, перед тем как сесть в машину, поворачивается ко мне.

— Пусть Саммер остается на связи. Может, купишь ей телефон или типа того.

Я совершенно точно не собираюсь покупать ей телефон.

Саммер остается со мной до тех пор, пока мы не уладим вопрос об опеке. Я считаю, что в интересах нашей дочери оставаться здесь, в своем доме, в своей школе, со своими друзьями. Она не заслуживает того, чтобы ее оторвали от всего знакомого из-за беспечных, жестоких решений ее матери. Она не заслуживает того, чтобы ее оторвали от меня.

Пока что Катрина согласилась на это лишь потому, что Саммер умоляла ее оставить.