Бенджамина взяли под стражу. Он во всем признался, утверждая, что Саммер напугала его, и пистолет выстрелил случайно. Это была случайность. Ужасающая случайность.

И я знаю, что если когда-нибудь окажусь один на один в комнате с Бенджамином Грантом, произойдет еще одна случайность.

Я снова поднимаю телефон и смотрю на экран. На экране видны брызги крови, и я провожу пальцем по засохшим каплям, закрыв глаза.

«Если ты когда-нибудь снова почувствуешь себя так, если тебе когда-нибудь понадобится выплеснуть эмоции, не делай этого в одиночку. Я рядом, и я понимаю. Я помогу тебе».

Интересно, знает ли уже Джози? Известно ли ей о том, что натворил ее муж?

Прежде чем я осознаю, что делаю, телефон уже прижат к моему уху, и идут гудки.

И гудки.

И гудки.

Джози берет трубку, и сначала повисает пауза – она колеблется.

— Я очень надеюсь, что ты набрал меня случайно в кармане, Эван, — вздыхает она, и в ее тоне звучит предупреждение.

Но это не имеет значения. Ничто из этого не имеет значения.

Ее голосу удается пробить защитный барьер, который я выстраивал вокруг себя последние полчаса, и я почти давлюсь словами, выдыхая в динамик: — Это Саммер.

Я сползаю на пол, больно ударяясь о плитку, и именно там Джози находит меня десять минут спустя. Я вижу, как она стремительно влетает через вращающиеся двери, обезумевшая, ее взгляд мечется, прежде чем наконец останавливается на мне в противоположном конце зала. Она подносит руку ко рту, замирая на мгновение и глядя на меня; в ее глазах стоят слезы. Я пытаюсь встать. Я хочу встать. Но ноги не слушаются, ничего не работает, поэтому я просто остаюсь сидеть скрючившись на полу, прислонившись затылком к стене, и жду, когда Джози подойдет.

Она бежит.

Она бежит прямо ко мне, падает на колени рядом и прижимает мою голову к своей груди. Я чувствую ее слезы на своих волосах, ее теплое дыхание на своей коже, ее сердце, быстро бьющееся возле моего уха.

И тогда я ломаюсь.

Я окончательно разбиваюсь на куски, разрываюсь пополам, высвобождая всю ту боль, что держал внутри. Я выплескиваю все это, рыдая в грудь Джози, пока ее руки крепко обнимают меня.

— Боже, поверить не могу… — Ее голос срывается, дрожит. — Я не могу поверить, что Бен…

Я хватаюсь за ее запястья своими окровавленными руками, крепко сжимаю, цепляясь за единственный свет, который у меня остался. Она прижимается щекой к моей голове. Она тоже дрожит, тихо плача и шепча слова утешения. Ее пальцы гладят мои волосы, нежно и успокаивающе.

— Эван, мне так, так жаль, — шепчет она, омывая меня горячими слезами собственного раскаяния. — Я здесь. Я здесь…

Я продолжаю ломаться.

Я ломаюсь тяжело и безобразно, охваченный виной и невыносимыми угрызениями совести.

Но я ломаюсь не в одиночестве.

Я не один.

——————————

Медикаментозная кома.

Дренаж в груди.

Переливание крови.

Все эти слова звучат угрожающе, но единственное, что я слышу, это… она выжила.

Саммер пережила операцию.

Она длилась слишком долго, и все это время было непонятно, выживет она или нет, но врачи сотворили чудо. Саммер – настоящее чудо, и каким-то образом ей удалось остаться здесь.

Она не покинула меня.

Прошло несколько минут после шести утра. Я нахожусь в больнице уже более десяти часов, и прямо сейчас лежу рядом с дочерью на ее больничной койке, вслушиваясь в мерный писк, гудение приборов и звук биения ее драгоценного сердца, отдающийся в моих барабанных перепонках. Никогда в жизни я не слышал звука слаще.

Джози в зале ожидания, вместе с Эмбер и Логаном, а Катрина должна приехать с минуты на минуту. Я держал ее в курсе по смс, пока она ехала сюда вместе с Мейсоном и своей матерью.

Мейсон.

Всякий раз, когда тяжесть последних десяти часов становилась слишком невыносимой, я думал о Мейсоне. Я думал о том, как впервые возьму его на руки, загляну в его голубые глаза, увижу, как озарится радостью его маленькое личико. Осознавая, что он мой.

В самую худшую ночь в моей жизни у меня есть за что зацепиться. У меня есть хоть какой-то плюс.

Он мой. Мой малыш не умер.

Все внутри меня жаждет наброситься на Катрину в ту же секунду, как она ступит на порог этой палаты. Как она могла утаить его от меня? Как она могла прятать от меня моего сына? Как она могла лишить меня первых полутора лет его жизни? При всех моих недостатках, я хороший отец. Я, черт возьми, отличный папа.

Но я не могу срываться. Гнев порождает лишь еще больший гнев.

Теперь я вижу этот гнев таким, какой он есть. Пустым. Грязным, бессмысленным. Родственником мести.

Гнев приводит к тому, что я лежу рядом со своей находящейся без сознания дочерью на больничной койке, пока она борется за свою жизнь.

Эта маленькая девочка рядом со мной… вот что имеет значение. Не гнев, не чувство собственной правоты.

И не месть.

— Как она? О боже, как она?