— Поверить не могу, что ты вешаешь все это на меня. Моя реакция была вызвана полным и абсолютным горем от разбитого сердца. Ты уничтожила меня, Катрина. Я так сильно тебя любил. Я был ошеломлен твоим предательством. — Я качаю головой, пораженный ее словами. — Я думал, его больше нет. Ты скрывала от меня моего сына, моего ребенка два гребаных года. Это просто безумие.

Катрина опускает глаза, закусывая губу и шаркая ботинком по полу.

— Да, ну, я собиралась рассказать тебе со временем, — тихо бормочет она. — Я долго тебя ненавидела. Я жила на чистом гневе и так и не смогла его по-настоящему преодолеть. Я могла думать только о мести.

Я открываю рот, чтобы ответить, возразить, швырнуть это дерьмовое оправдание ей в лицо. Но затем замираю. Ее слова звучат слишком знакомо. Слишком… понятно. В животе все скручивает, когда я осознаю, что ее жажда мести была ничуть не хуже моей.

«Предательство не субъективно. Оно всегда ранит одинаково».

Мои собственные слова преследуют меня, пока я смотрю на женщину, которую когда-то любил всем сердцем. Той любви давно нет, она разорвана ложью, гневом и обманом.

Но я и не ненавижу ее.

Я не знаю, когда перестал ненавидеть ее – черт, возможно, прямо в эту самую секунду, но все, что я вижу, глядя на нее, – это другую жизнь. Старого себя. Что-то, что я хочу оставить позади. Катрина всегда будет частью моей жизни, поскольку у нас двое общих детей, но моя эмоциональная привязанность, моя горечь, моя одержимость ее интрижкой… Я отпускаю это.

Я отпускаю ее.

Катрина снова садится, раздавленная и переполненная скорбью.

— Мне так жаль, малышка, — говорит она Саммер, прижимаясь лицом к ее щеке. — Какую же кашу я заварила.

Я стою у нее за спиной и наблюдаю, концентрируясь на том, как медленно вздымается и опускается грудь моей дочери. Я испускаю целительный вздох и закрываю глаза.

— Какую же кашу мы заварили.

Следующие несколько минут мы проводим в молчании, размышляя о том, что было и что есть, вслушиваясь в звуки палаты, прохаживаясь вокруг кровати Саммер. Наконец я делаю глубокий вдох и направляюсь к выходу.

— Пойду познакомлюсь с сыном, — говорю я, ловя полный раскаяния взгляд Катрины, прежде чем выйти за дверь.

Когда я вхожу в зал ожидания, Джози, Логан и Эмбер крепко спят каждый в своем кресле. Все они были здесь так же долго, как и я: ждали, переживали, поддерживали. Оливия сейчас с Делайлой – надеюсь, она скоро сможет приехать, чтобы увидеть Саммер.

Я надеюсь, что Саммер придет в себя, чтобы увидеть Оливию.

Мой взгляд останавливается на Джози и на том, как она свернулась калачиком в кресле, подтянув к себе ноги и подперев щеку рукой. Несколько прядей медовых волос выбились из общей массы и упали ей на губы, колыхаясь и подрагивая при каждом вдохе. Джози здесь. Она помогла мне, когда я сорвался, прямо как и обещала, несмотря на все, что произошло, несмотря на все, через что я заставил ее пройти; она здесь. Я не знаю, что это значит. Я не уверен, разойдутся ли снова наши пути, стала ли она хоть на шаг ближе к тому, чтобы простить меня, но я принимаю этот момент таким, какой он есть. Даже после всего, что я натворил, Джози здесь, спит в жестком больничном кресле. Она провела здесь почти одиннадцать часов.

Ради меня. Ради Саммер. Ради нас.

Это невероятно сильный момент, от которого у меня перехватывает дыхание, по коже бегут мурашки, а сердце замирает от нелепых надежд, о которых мне даже думать не стоит.

Я заставляю себя сдвинуться с места, сосредоточившись на том, что, как я знаю, является правдой.

Мой сын находится в противоположном конце этого зала ожидания, и я собираюсь впервые взять его на руки. Мать Катрины, Сандра, стоит ко мне спиной, но я узнаю ее по характерному седому каре и крошечной макушке, выглядывающей у нее из-за плеча. Мейсон набивает рот крекерами в виде рыбок, пытаясь вырваться из объятий бабушки. Он одет в нежно-голубой комбинезон и трет глазки, уставший и капризный. Я собираюсь с мыслями и начинаю подходить. Заметив меня, Сандра замирает, ее тело напрягается, а невидимые стены мгновенно возводятся.

Это справедливо. В последний раз, когда я видел эту женщину, я выставил ее дочь позорной изменщицей перед более чем тридцатью людьми.

— Сандра, — здороваюсь я, кивнув головой. Я не хочу заводить светские беседы. Я не хочу извиняться или оправдывать свои поступки. Я просто хочу своего сына. — Можно мне его подержать?

Мейсон высвобождается, и на этот раз Сандра позволяет ему это сделать. Он семенит в центр зала ожидания, удерживая равновесие куда увереннее, чем когда я видел его на рождественском видео Саммер. Он начинает рыться в стопке журналов, смахивая их с журнального столика и разрывая страницы своими неуклюжими ручками. Я делаю шаг вперед и приседаю рядом с ним на корточки, любуюсь его пухлыми щечками и замечаю, что его нос – точная копия моего.

— Привет, дружище.

Мейсон смотрит на меня, затем отворачивается. Он слишком увлечен журналом.

— Я твой папа, — шепчу я, и от этих слов я почти растекаюсь по липкому бордовому ковру под ногами.