Одна за другой девушки не выдерживали темпа и сходили с дистанции: Пенни, Полли, Эбони (встреча с унитазом), Тара (облила себя коктейлями), Карла и наконец, назидающая мамочка-наседка, Тилли. Джоселин, несмотря на своё хрупкое телосложение, могла похвастаться своей стойкостью к алкоголю и насмехалась над ними, называя «слабачками». Саймон казался ей обаятельным, остроумным, и ей нравилось узнавать жениха лучшей подруги поближе. Они решили подняться к ней в номер, опрокинуть по стаканчику на ночь.

И вот.

Джоселин снова умывает лицо, глубоко вздыхает, затем подводит глаза, наносит румяна и помаду. Процесс наложения макияжа перешёл в ритуал хронического самокопания. Она понимает, что разглядывает своё лицо только затем, чтобы выискать какие-то мелкие недостатки и расширенные поры, на которые никто не обратит даже мимолётного внимания

Джоселин энергично расчёсывает свои длинные (светлые – хорошо), но тонкие и жидкие (плохо) волосы. Её гложет мысль, что тёмно-синее платье подружки невесты ей не идёт. Его Аманда выбирала, так что… оно, вероятно, и не должно выгодно подчёркивать красоту подружек невесты – только выставлять невесту в самом выигрышном свете.

Её прерогатива.

Другой выбор Аманды сидит на кровати позади неё.

Как я это переживу? Как они это переживут?

Саймон «Больной» Уильямсон же сладко потягивается. Его разбудил щебет птицы на подоконнике. Её настойчивая, радостная трель, будто возвещает: всё нормально, всё хорошо. День вчера задался. Он смотрел в спорт-баре Терри Нилла в Холборне, как немцы победили англичан в полуфинале чемпионата мира по пенальти. Ему пришлось ретироваться, осознав, что скрывать своё ликование от убитых горем Тони и Лоуренса будет крайне нелегко. Теперь он слышит низкий, сбивчивый женский голос: – Я не хочу, чтобы свадьба пошла под откос… эта свадьба против моей ёбаной жизни!

Раздражение вползает в вены, словно яд. Это его естественная реакция на попытки других людей навязать ему свои личные драмы. Больной считает, что их удел – просто участвовать в тех, что затевает он. Встав с кровати, он натягивает потрёпанные с виду трусы, валяющиеся на полу. Тем не менее он рад приятной поддержке, которую они дарят его гениталиям, на пути к окну. Птица улетает. Открывается приятный глазу вид на украшенный внутренний дворик и шикарные магазины, растянувшиеся вдоль Стрэнда, хотя вид со стороны набережной, выходящий на реку, был бы куда предпочтительнее. Длинноногая женщина в короткой юбке вылезает из задней части лимузина, швейцар, пропотевший в своей униформе, помогает ей выбраться.

– Похоже, на улице опять будет пекло.

Джоселин впивается в него взглядом, мотая головой из стороны в сторону.

– И это всё, что ты можешь сказать? Я только что предала свою лучшую подругу с отцом её ребёнка! и чувствую себя дерьмом!

– Да я и сам умом не блеснул, – отмечает Больной, поворачиваясь к ней. Он знает, что должен выказать раскаяние. Крайне важно убедиться, что они разделят вину за предательство, и, быть может, даже будут связаны благодаря ему. Он гордится своей способностью подавлять вызванный совестью стресс, который парализует простых смертных, и сводит всё к базовым размышлениям: ебну́л бы я её ещё разок? Окинув взглядом стройную фигуру Джоселин, он приходит к довольно уверенному «да»: она красива, образованна и богата. Остаётся только придумать правдоподобный нарратив. Мы друг без друга не можем, конечно, звучит как трагическая, томная романтика, но это явно уместнее, чем: мы были парочкой пьяных блядунов без капли самоконтроля, с уровнем морали министра королевского двора.

– И как мы это переживём? – молит Джоселин. – Речи, что нам придётся произносить… о боже… какой пиздец-

– Она твоя лучшая подруга, – констатирует Больной, впрыскивая в тон подспудный упрёк.

– Она мать твоего ребенка и жена твоя, блять! – огрызается Джоселин, затем поправляет себя. – Будущая! В сраной комнате этажом выше! Где тебе следовало быть прошлой ночью!

– Всё так. Что ж, я полагаю, раз уж она в этой ситуации сторона невиновная, её нужно любой ценой защитить от последствий нашего совершенно предосудительного поведения. Согласна?

Джоселин бросает на него безумный, дикий взгляд. – Абсолютно! Конечно!

– Получается, любая ложь, любой обман – ради её блага. Иначе нельзя. Если не ради неё, то ради кого? –разглагольствует Больной, проводя тыльной стороной руки по гениталиям. Стояк предательски набухает. В его сознание врывается образ Франко и Второго Призёра, занимающихся сексом в усыпанном битым стеклом, мусором и собачьим дерьмом переулке Старого города. Облегчение приходит с осознанием того, что набирающая силу эрекция внезапно отступает.

– Ради нас, – Джоселин рвёт на себе волосы, будто они горят. – Мы просто слабые, эгоистичные сволочи, прикрывающие свои паршивые задницы!

– Да, и ради себя тоже, разумеется, – уступает Больной, – но в первую очередь ради неё. Однако мы уходим от главного вопроса.

– Что? Ты о чём вообще говоришь? Какой ещё главный вопрос?

– Стоит ли мне объяснять, почему это произошло? – Джоселин хочет ответить, но колеблется, Больной продолжает: – Думаешь, я сплю со всеми подругами своей невесты?

– Ну а я никогда раньше не делала ничего подобного с друзьями!