– Да ещё как отделали! – второй поменьше, квадратный, с огромными плечами. На нём кромби. – Ага, они тебя и по башке пнули, и по яйцам потоптались…

Чувствую острую боль, но не в яйцах – внизу живота. – Ты думаешь… одолжение мне делаешь… рассказывая, как они меня ебашили, пока я в отключке был?

– Да просто рассказываю, что тут вообще было, – говорит Маленький Боксер, кивая на Красноёблого.

– Съебали нахуй с глаз моих…

– От пидарюга! Помочь же, блять, хотели уёбку! Теперь понятно, хули тебя эти пацаны отпиздили: нехуй в шубе бабской ходить! Парни явно чё-то неладное учуяли!

– Учуяли, как пить дать – говорит Красноёблый, приближаясь в моём размытом поле зрения, – добавь-ка это к общему счёту!

Мелькнула рука – хруст в челюсти, затем в шее, теряю равновесие и падаю на землю.

Прихожу в сознание: я в больнице, моё тело разрывается от боли. Я тоскую по Лондону каждой фиброй своей души. На носу у меня повязка. Ёбаный в рот, только не мой прекрасный нос…

Вытащите меня уже из этой зверской обители, заселённой пиктами 100 !

Приближается бочка в униформе медсестры. Говорит, что у меня сильное сотрясение, велит лежать смирно. Нос сломан, но его уже вправили. В горле так пересохло, будто я глотал пылающий елдак самого Сатаны. Я тянусь к кувшину с водой на тумбочке. Она пихает меня обратно, но потом всё-таки наливает стакан. Делаю глоток. – Вот так, – говорит она успокаивающе.

Я снова проваливаюсь в глубокий сон.

Проснувшись, я ощущаю через сомкнутые веки тёмные фигуры на фоне тусклых ламп, освещающих палату. Ноздри раздуваются от столкновения запахов, пробивающихся сквозь медицинский смрад: Obsession от Calvin Klein схлестнулся с чрезмерно сладким Aramis.

Открываю глаза, вижу Аманду и Маму, сидящих у моей кровати, на их лицах считывается тревога. В глазах пляшет страх. Я хочу выследить и убить всех причастных к этому акту насилия надо мной. Аманда сжимает мою руку. – Саймон… что случилось? Твой нос…

Боже, я влюблен. Любовь этой женщины просто ошеломляет. – Точно не скажу… – пытаюсь сформулировать приемлемую ложь, – судя по всему, какая-то грубая попытка ограбления, вероятно, из-за Fendi, – объясняю я ей, опираясь на всплывшее в памяти свежее лондонское таблоидное словоблудие о моральной панике, соперничающей с забастовками, терроризмом и футбольным хулиганством. Но Эдинбургские же неадекваты обычно не прибегают к насилию ради материальной выгоды. Они склонны это делать просто потому, что получают от этого удовольствие. Большинству из них было бы стыдно, либо они сочли бы недостойным, обшарить карманы уебана, которого они только что -исключительно из спортивного интереса-размазали по асфальту в стонущее месиво.

– Да что это за-эх город! Fineto! Конченый, – восклицает мама. – Посмотрите, что они сделали с моим мальчиком! Его прекрасный нос! Он же отец!

Вот теперь я жажду их ухода и восхваляю медсестру, которая настаивает, что мне действительно нужно отдохнуть, прежде чем они проведут ещё какие-то тесты, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Умереть сейчас было бы особо трагично: состояние Коннингсби выбивается у меня из-под носа беспечными кулаками и ботинками разношёрстных уличных безнадёг-забулдыг, ревностно чующих успех…

На следующий день меня выписывают, Аманда с Карлоттой везут меня домой. Вправленный нос, к счастью, будет в полном порядке, как и раньше, но мне настоятельно рекомендовали покой из-за сотряса. А он пиздец какой жёсткий: если повернуть голову в сторону или слишком быстро встать, начинаются приступы тошноты, но, к счастью, они стихают почти сразу же, как только я подавляю их на уровне симптома.

Всё, что я могу делать в ближайшие пару дней – тихо-мирно сидеть дома, пялясь в тупые дневные ТВ-программы. Поначалу гиперопека Аманды, Мамы и сестёр ещё терпима, я походу даже отвоевал немного статуса, потерянного с появлением новичка, потому что Мэндс начала постоянно называть малыша «засранец» в телефонных разговорах с подружками. Однако вскоре это становится ещё большей мозгоёбкой, чем черепно-мозговая, ведь сострадание неизбежно сменяется контролем.

Я убеждаю их взять мальца с собой в город. Благословенный покой!

Я сдаюсь после двух часов одиночества: несмотря на лёгкую шаткость, я всё же решаю выйти подышать воздухом и найти компанию, лишённую вагин. Записная книжка прожигает карман куртки. Марианна: не могу поверить, что мы больше никогда не поебёмся! Но я должен хотя бы попытаться держаться на пути истинном.

К моему сожалению, единственный человек не-женского пола, которому я могу позвонить – это Спад Мёрфи. Мы встречаемся у статуи королевы Виктории в начале Уок. – Круто, что ты позвонил, типа, – говорит он, хотя по нему этого не скажешь. – Что там по свадьбе?

– Снова в силе. Июль следующего года. Я вам обоим отправил приглашения. Придут со дня на день.