Вот что-что, а носить малыша в этом кенгурятнике настоящая мука. Висит там, смотрит на меня. И не с той улыбкой, которую он дарит матери. А с этим слегка озадаченным выражением, вопрошающим: и кто ты, нахуй, вообще такой? Моменты подлинной близости довольно редки и неизбежно смущают: иногда я чувствую, как его любопытный рот пытается нащупать сосок, чтобы присосаться к нему. Мой внутренний неандерталец вопит: не мужская это тема. Никто не поставит под сомнение мои феминистские убеждения, но с биологической точки зрения это исключительно бабское занятие. И если начистоту, он, очевидно, считает так же: я, как минимум, недостаточно сисястый для него. Когда мы садимся в такси на Уэверли, я упоминаю об этом Аманде. Она помогает мне отстегнуть малышарика, и возвращает его на его законное место.
Возвращаемся к маме, в ветреный Саут-Сайд. Мёртвые листья с Мэдоуз и шуршащие обёртки от чего только можно безразборно летят нам в лица. Мы заходим в квартиру с преступно низкими потолками, моя довольно болезненно выглядящая мама, завидев бамбино, оживает с чрезмерным предубеждением. – Дай мне подержать его-о-о-о-о-о-о!!!
Аманда послушно отстегивает дрыгающегося малыша Бена и передаёт его. Карлотта и Луиза ждут своей очереди, выглядят как самые пропащие наркоманки с Киркгейта, жаждущие дозы. Его реакция на всю эту суету – агрессивно нахуячить в подгузник, под восторженные вопли окружающих. Этот мерзкий акт впервые в его жизни вызывает хоть у кого-то одобрение. Имя Бен было её идеей, в честь какого-то дяди по линии матери. Однако вместо Бенджамина я настоял на итальянском варианте – Бенито. А позже до меня дошло, что у меня тоже есть дядя Бенни: работяга и профсоюзный деятель, старший брат моего отца, с которым у него всю жизнь не ладятся отношения. Получается, его внук назван в честь ненавистного ему брата! Я заёбываю старого пидора даже на подсознательном уровне!
А сейчас… ВЕСТНИК ЁБЫРЯ:
«Уильямсон радушно принял в состав клуба юного Бенито Стэнтона Альтафини. Но чувствовал, что даже статус играющего тренера не гарантирует ему попадание в основу. Без сомнений: женщины, которые открыто восхищались его игрой на ключевых позициях – любовница/супруга, мама и сёстры, – теперь зациклились на новичке. Однако, вернувшись в родную Шотландию, Уильямсон всё ещё приценивался к крупному трансферу на юг, в Кэнтли-Лодж…»
Пора бы уже валить с этого клокочущего шабаша. Выдавив извинения сквозь кашель, я объявляю, что мне нужно увидеться с шафером и ухожу в непогоду исполнять свои визитёрские обязательства в гордом одиночестве. Прохладно, хорошо, что накинул на себя своё пальтишко от Fendi. А дождь всё идёт, в этой блевотной, неумолимой,
эдинбургской манере, нахаляву раздавая дозы бронхита местному населению. На пару с табаком он замечательно уничтожает дыхательную систему. Я выворачиваю пальто наизнанку, чтобы защитить драгоценный мех.
Да хуй я на автобусе поеду. Прокатиться в металлическом гробу с трясущимися уклонистами от загробного призыва? No grazie 93. Я хватаю такси под управлением угрюмого налогоплательщика и добираюсь до самого унылого района западного Эдинбурга, до серых просторов беспонтового Джамболенда. И как я мог сравнивать яркий парижский квартал Фабьенн с этой сраной трущобой? Настолько тут убого, что я даже некое облегчение испытал, добравшись до омерзительной тюремной комнаты ожидания – идеальная инкубационная камера для любого рода вируса, какой только можно себе представить. Я оглядываю неряшливых жён, подруг, матерей, детей и корешей заключённых в заношенной одежде, и мне хочется заорать на них: умоляю, просто посмотрите на себя в зеркало, а затем вдумайтесь: неужели тюремное заключение вашего любимого человека действительно стало для вас такой неожиданностью?
Ненавижу посещать Саутонский отель. Моё любимое заведение в сети надзора – Корнтон-Вейл, «бабская тюрьма». Но минули те дни, когда я водился с падкими пролетарскими девицами за крошечный выхлоп. Ввиду различных подработок у Лоуренса, Мокси и Андреаса я был вынужден окунаться в эти стоячие воды, но по сути своей, это была лишь отработка навыков перед моим выходом на более доходный буржуазный рынок. Но некоторые вещи в жизни остаются незыблемыми. За каждой посаженной девчонкой стоит как минимум один козёл ебаный. А за каждым дурачком, угодившим в тюрьму, обычно стоит несколько таких. Многие сразу рождаются с пожизненной пропиской в тюремной системе. Большинство умирают, так из неё и не выбравшись. А влачить существование в этой системе по доброй воле – это уж совсем за гранью добра и зла, но никто не донесёт это писюнам на улицах.
Сдав наши скудные пожитки надзирательнице с ебалом-топором, мы толпой проходим через череду ворот и дверей в зону, где зэки, как в школе, сидят за партами аккуратными рядами. Ну прям как встарь: Фрэнсис Джеймс Бегби решительно занял заднюю парту.
Бедный Франко. Его всё-таки выбили из колеи все эти перешёптывания про его педерастию. А всё из-за того, что какой-то бессовестный аноним прислал ему целую кучу лютой гейской порнухи. Жаль его. И всё же, то, что сажает его обратно в тюрьму, меня из неё вытаскивает. Теперь я спокойно могу жениться и назначить кого-то более-менее вменяемого, вроде Кроки из колледжа Хакни, Андреаса, а может даже Лоуренса или Мокси. В общем, того, кто подготовит речь, достойную моего шафера.